Нина Павловна Сорокина работала почтальоном тридцать четыре года.
Каждое утро — в семь тридцать — она надевала синюю форменную куртку, закидывала за плечо тяжёлую сумку с газетами, письмами и квитанциями — и шла.
Маршрут номер шесть. Город Калязин, Тверская область. Двенадцать тысяч жителей. Тридцать семь домов, девяносто две квартиры, четырнадцать частных адресов.
Её знали все. «Нина-почтальонша». Зимой — в валенках и пуховике, летом — в панамке и сандалях. Руки — обветренные, красные от мороза, с вечными трещинами на пальцах от бумаги.
Зарплата — двадцать четыре тысячи рублей. За тридцать четыре года — ни одного повышения. «Индексация» — плюс семьсот рублей в год. Великий праздник.
Но Нина Павловна не жаловалась. Никогда. «Зачем жаловаться? Кто послушает? Газеты и те читать перестали».
---
Среди тридцати семи домов был один — особенный.
Улица Тверская, дом двенадцать. Старый деревянный дом с резными наличниками. Голубой забор. Яблоня во дворе.
Тридцать лет — каждый день — Нина Павловна носила туда газету «Тверская жизнь» и пенсию.
Хозяйка — Клавдия Ильинична Прохорова. Восемьдесят девять лет (когда Нина начала приходить — ей было пятьдесят девять).
Клавдия Ильинична была... сложным человеком.
Нина помнила первую встречу. Тысяча девятьсот девяносто второй год. Ей — двадцать четыре, первый день на маршруте. Подошла к дому двенадцать, позвонила в калитку.
Вышла женщина — полная, в фартуке, с тяжёлым лицом.
— Здравствуйте! Я ваш новый почтальон, Ниноч...
— Газету в ящик. Не стучи. Не звони. Калитку за собой закрой.
И ушла.
Тридцать лет. Каждый день. «Газету в ящик. Не стучи. Не звони. Калитку за собой закрой».
Нина клала газету. Закрывала калитку. Шла дальше.
Клавдия Ильинична ни разу — ни разу за тридцать лет — не сказала «спасибо». Не предложила чаю. Не спросила «как дела». Не улыбнулась.
---
Нина знала о Клавдии Ильиничне немного.
Муж — Иван Прохоров, механик на заводе — умер в семьдесят восьмом. Сын — Георгий — уехал в Москву в девяностом, женился, звонил раз в месяц. Потом — раз в три месяца. Потом — раз в год. Потом перестал.
Внук — Андрей. Клавдия никогда о нём не говорила. Но Нина однажды видела фотографию — на комоде, за стеклом. Мальчик лет десяти, светлый, кудрявый, на велосипеде.
Клавдия жила одна. Пенсия — двадцать одна тысяча рублей. Огород. Три курицы. Кошка Муська — старая, облезлая, с одним глазом.
---
Года через три Нина заметила: Клавдия Ильинична не всегда забирала газету из ящика. Иногда — газеты копились по три-четыре дня.
Нина стала стучать. Вопреки запрету.
Клавдия открывала, хмурилась:
— Я же сказала — не стучи.
— Вы газету три дня не забирали. Я волновалась.
— Нечего волноваться. Иди работай.
Но Нина заметила: Клавдия стояла, держась за дверной косяк. И хромала.
Через неделю Нина принесла не только газету, но и хлеб. Белый, мягкий, из пекарни на Советской.
— Что это? — Клавдия посмотрела на хлеб.
— Хлеб.
— Не заказывала.
— Я знаю. Но магазин далеко. А вы хромаете.
— Не хромаю. Иди.
Хлеб взяла.
С тех пор Нина каждый день приносила что-нибудь: молоко, батон, кефир, иногда — пакет гречки. Клавдия никогда не просила. Никогда не благодарила. Просто брала. Молча.
---
Годы шли. Нина старела. Клавдия Ильинична — тоже.
К две тысячи десятому году Клавдии было семьдесят семь. Она почти не выходила из дома. Ноги не держали. Огород зарос. Куры умерли (последнюю унесла лиса). Муська — тоже.
Нина стала приходить не только утром, но и вечером. После работы.
Готовила суп. Мыла полы. Стирала бельё. Выносила ведро.
Клавдия Ильинична сидела в кресле и молча смотрела, как почтальонша моет её полы.
— Зачем ты это делаешь? — спросила она однажды.
— Потому что больше некому.
— У меня сын есть.
— Ваш сын не звонит два года, Клавдия Ильинична.
— Звонит. Он занят. У него работа.
— Хорошо. Пусть занят. А полы мою я.
— Я тебя не прошу.
— Я знаю. Поэтому и мою.
---
В две тысячи пятнадцатом — двадцать три года знакомства — Клавдия впервые заговорила по-настоящему.
Был декабрь. Метель. Нина пришла, как обычно, принесла молоко и газету. Клавдия сидела у окна и плакала.
Нина никогда не видела её плачущей.
— Клавдия Ильинична, что случилось?
— Георгий. Умер. Вчера. Жена позвонила. Инфаркт.
Нина села рядом.
— Мне жаль.
— Не жаль тебе. Ты его не знала.
— Я знаю вас. И мне жаль, что вам больно.
Клавдия долго молчала. Потом сказала:
— Он ни разу не приехал. За двадцать пять лет — ни разу. Звонил — и то редко. А теперь умер. И мне даже ехать не на что. Билет до Москвы — три тысячи. А у меня пенсия двадцать одна.
— Я дам.
— Не дашь.
— Дам. Три тысячи — это моя половина зарплаты за два дня. Переживу.
Клавдия посмотрела на неё. Впервые — не как на почтальона. Как на человека.
— Зачем тебе это?
Нина помолчала.
— Клавдия Ильинична, я тридцать лет хожу к вашему дому. Тридцать лет. Дольше, чем к своей маме — мама умерла в двухтысячном. Дольше, чем к подругам — у меня нет подруг, некогда, маршрут с семи до трёх. Вы — самый постоянный человек в моей жизни. Каждый день. Тридцать лет. Без выходных.
— Я тебя ни разу не поблагодарила.
— Я заметила.
— Почему не бросила?
— Потому что газеты сами себя не доставляют.
Клавдия усмехнулась. Сквозь слёзы.
Нина дала ей три тысячи. Клавдия поехала в Москву. На похороны сына, которого не видела двадцать пять лет.
Когда вернулась — впервые в жизни открыла дверь Нине сама. Не через калитку. Не через ящик. Прямо в дом.
— Заходи. Чай будешь?
Две женщины — шестидесятичетырёхлетней почтальонше и семидесятидевятилетней пенсионерке — сидели на кухне и пили чай из стаканов с подстаканниками. Молча. Но это молчание было другим — не холодным. Тёплым.
---
Последние пять лет Клавдия Ильинична почти не вставала.
Нина приходила дважды в день. Утром — газета, продукты, таблетки. Вечером — суп, уборка, разговоры.
Разговоры были скупые. Клавдия не умела говорить много. Но иногда — прорывалось.
— Нина, ты замужем была?
— Нет. Не сложилось.
— Детей нет?
— Нет.
— А зачем живёшь?
— Газеты ношу.
— Дура ты, Нина.
— Знаю.
— Нет, я серьёзно. Ты тридцать лет ходишь ко мне. Кормишь. Моешь. Денег дала на похороны. А я тебя ни разу... ни разу...
— Клавдия Ильинична, не надо.
— Надо! — Старуха ударила ладонью по подлокотнику кресла. — Надо! Потому что я стану помирать — и буду знать, что единственный человек, который ко мне ходил тридцать лет, — почтальонша с зарплатой двадцать четыре тысячи. И я ей ни разу не сказала...
— Не надо, Клавдия Ильинична.
— ...спасибо.
Тишина.
— Вы только что сказали.
— Что?
— Спасибо. Вы сказали «спасибо».
— Нет, я не... — Клавдия замолчала. Потом — тихо, как будто пробуя слово на вкус: — Спасибо.
Нина отвернулась к окну. Чтобы не показать слёзы.
— Пожалуйста, Клавдия Ильинична.
---
Шестнадцатого ноября две тысячи двадцать пятого года Клавдия Ильинична Прохорова скончалась. Во сне. Тихо. Как засыпала каждый вечер — в кресле у окна.
Нина пришла утром с газетой и молоком. Открыла калитку. Дверь в дом была не заперта — как последние два года (Клавдия уже не могла запирать).
Нашла её в кресле. С газетой на коленях — вчерашней. И с фотографией на груди — маленькое фото, чёрно-белое: молодая Клавдия и молодой Иван. На свадьбе. Пятьдесят шесть лет назад.
Нина села рядом. Посидела час. Потом вызвала скорую.
---
Через месяц — нотариальная контора. Калязин, улица Карла Маркса, дом три.
Нина Павловна пришла, потому что позвонили: «Вы упомянуты в завещании Прохоровой Клавдии Ильиничны».
В конторе — кроме Нины — сидела невестка Клавдии, Марина (жена покойного сына Георгия), и внук Андрей. Тот самый кудрявый мальчик с фотографии. Только теперь ему было тридцать пять, и кудри превратились в залысины.
Нотариус — молодая женщина в строгих очках — открыла папку.
— Завещание Прохоровой Клавдии Ильиничны, составлено восьмого сентября две тысячи двадцать пятого года.
— Ближе к делу, — сказала Марина. — Дом — кому?
Нотариус прочла:
*«Дом по адресу город Калязин, улица Тверская, дом 12 — завещаю Сорокиной Нине Павловне, почтальону отделения связи Калязин-2».*
Марина подскочила.
— ЧТО?!
Андрей побледнел.
Нина сидела, не шевелясь.
— Это невозможно! — Марина схватила сумку. — Она была невменяемая! Мы будем оспаривать!
— Подождите, — сказала нотариус. — Есть ещё одна часть. Личное письмо. Клавдия Ильинична просила зачитать при всех.
*«Нина.*
*Тридцать лет ты носила мне газету. Я ни разу не сказала спасибо. Тридцать лет ты приносила мне хлеб. Я ни разу не предложила чаю — пока не стало поздно. Тридцать лет ты мыла мои полы. Я ни разу не спросила, как твои дела.*
*Мой сын не приезжал двадцать пять лет. Внук — ни разу. Невестка звонила только когда нужна была прописка.*
*А ты приходила каждый день.*
*Дом — тебе. Не потому что ты его заслужила. А потому что ты — единственный человек, который стучал в мою дверь. Хотя я говорила: «Не стучи».*
*Спасибо, Нина. За тридцать лет. За хлеб. За суп. За три тысячи на похороны. За то, что не бросила старую злую бабку, которая даже спасибо сказать не могла.*
*Теперь могу.*
*Спасибо».*
---
Нина Павловна Сорокина сидела в нотариальной конторе и плакала.
Не потому что получила дом. Дом стоил — ну, может, миллион. Старый деревянный дом с текущей крышей.
Она плакала потому, что тридцать лет —每 день — она стучала в дверь. И тридцать лет ей говорили: «Не стучи». И она стучала. Потому что за дверью был человек. Одинокий, злой, несчастный человек. Которому не нужна была газета. Которому нужен был стук в дверь.
Марина и Андрей ушли. Хлопнули дверью. Позвонили адвокату (завещание не оспорили — дееспособность подтверждена, свидетели есть).
А Нина Павловна пошла домой. По знакомому маршруту. Мимо тридцати семи домов. Мимо дома двенадцать.
Остановилась у калитки. Голубой забор. Яблоня. Наличники.
Открыла калитку. Вошла. Впервые — как хозяйка.
На крыльце стояла миска. Пустая. Клавдия ставила её для бродячих кошек — молока наливала. Каждый вечер. Тридцать лет.
— Вот тебе и «злая старуха», — прошептала Нина.
Она зашла в дом. На кухне — стакан с подстаканником. Один. Всегда один.
Нина достала второй стакан из шкафа — тот, из которого пила чай в декабре пятнадцатого года.
Поставила рядом.
Два стакана. Два подстаканника. Два пустых стула.
Налила чай. В оба стакана.
— За тебя, Клавдия Ильинична. За тридцать лет. И за «спасибо».
Она выпила свой чай. Второй стакан — оставила.
За окном было тихо. Яблоня качала ветками. На заборе сидела кошка — чёрная, незнакомая. Смотрела в окно.
Нина Павловна улыбнулась.
И пошла на работу. Потому что газеты сами себя не доставляют.
---
А вы говорите «спасибо» тем, кто рядом каждый день? Почтальону, дворнику, соседке, которая здоровается каждое утро? Или мы замечаем этих людей только когда они уходят? Напишите — может, после этого рассказа вы скажете «спасибо» человеку, которому давно хотели, но забывали.