ИСТОРИЮ №1
Когда мне было лет одиннадцать, мозг ещё не умел отличать мистику от Митькиных фантазий, и мы поехали к родственникам в Краснодарский край. Город не скажу — не потому что страшно, а потому что я сам его не помню. Там у меня были два брата: Митька — 13 лет, эксперт по страшилкам, и Макс — 9 лет, специалист по поддакиванию.
Ночевал я у них в комнате, и как только взрослые выключали свет, Митька включал режим «лагерный шаман» и начинал рассказывать страшилки. Какие‑то я знал, какие‑то он явно придумал по дороге из лагеря. Но вот история про автобус 101 — это был шедевр уровня «мы сейчас напугаем мелкого до мокрых штанов».
«У нас в городе, — начал Митька, — есть район, откуда можно уехать только на автобусе 101. Он ходит с утра и до вечера. Ночью — норм. А вот утром…»
Уже здесь логика пошла в отпуск.
«Если на остановке больше двух человек — автобус проезжает мимо. Он людей не любит. Он стеснительный.»
Макс кивал, как будто лично проводил интервью с этим автобусом.
«А если кто‑то один садится — всё, пропал. Его потом находят в другом городе. Или в другом районе. Или вообще в другом состоянии сознания. И он становится зомби!»
Зомби, по их описанию, выглядели как обычные работяги в 6 утра:
идут медленно, глаза полузакрыты, едят только если кормить с ложки.
То есть обычные люди до кофе.
«И всех их держат в дурдоме!» — добавил Макс, чтобы усилить драму.
Я, конечно, впечатлился. Мне 11 лет, я верю всему, что старшие говорят, особенно если они говорят уверенно и с выражением лица «я сам это видел».
Я приставал к ним несколько дней, чтобы они сводили меня на ту остановку.
Они, конечно, не хотели — потому что знали, что всё это бред, — но в последний день согласились.
Поставили будильник на 5 утра.
Проснулись.
Свалили из квартиры как ниндзя, только без грации.
На улице темно, сыро, после дождя.
И вот мы подходим к остановке.
Точнее, они подходят, а я — иду дальше, потому что:
«Если мы втроём подойдём — автобус обидится и не остановится. Ты иди один, ты же хотел!»
Логика уровня «мы просто не хотим идти туда, удачи тебе, мелкий».
Сажусь на скамейку.
Рядом сидит бабка.
Смотрит на меня как на стажёра, который пришёл на смену.
— Ты тоже на работу? — спрашивает она, улыбаясь так, будто знает, что я сейчас обделаюсь.
Я хотел убежать, но пацаны выглядывали из‑за дерева, как два кустовых разведчика.
Бабка достаёт билет — обычный обрывок бумаги — и показывает его… пустоте.
Как будто рядом стоит призрачный контролёр.
Потом поворачивается ко мне:
— Кондуктор сказала вам выйти! Вам надо на другой автобус!
Кому выйти?
Куда выйти?
Почему выйти?
Она сама не знает, но уверена в себе на 200%.
И тут из‑за поворота появляется старый ЛИАЗ.
Гремит, пыхтит, дребезжит — то есть ведёт себя как любой ЛИАЗ.
Но я, напуганный Митькиной сказкой, решил, что это автобус смерти.
И дал такого спринта, что если бы рядом стоял тренер по лёгкой атлетике, он бы сразу оформил меня на соревнования.
Пацаны догнали меня только у дома.
Я стоял, дрожал, без ключей, боялся стучать, потому что взрослые убьют быстрее, чем автобус.
Сейчас я понимаю:
бабка — просто бабка,
автобус — просто автобус,
братья — просто братья,
а я — просто ребёнок, которого развели как лоха.
Но тогда…
О да.
Тогда я был уверен, что видел настоящий призрачный рейс.
ИСТОРИЯ №2: «Венки, лес и логика»
История короткая, но жуткая.
Ну, мне стало не по себе.
Хотя, возможно, это был просто кофе без сахара.
Несколько лет назад мы с мужем купили дом.
Как водится, частный сектор — это когда ты живёшь на отшибе, рядом с природой, но без маршруток.
Мы — деревенские, долго жить в многоэтажке не смогли, потому что лифт не пахнет сеном, а соседи не здороваются.
Купили дом — радость.
Нет машины — тревога.
Муж предложил гениальный план:
«А давай ходить через лес, он у нас за огородом. Быстрее выйдем к трассе, там и маршрутка, и шанс сесть, а не висеть на поручне как флаг.»
Я согласилась.
Пятнадцать минут утром — это целая жизнь: можно и накраситься, и кофе выпить, и пожалеть, что согласилась.
В первые выходные пошли проверять дорогу.
Спойлер: дороги не было.
Была тропинка уровня «если ты не гриб, тебе тут не рады».
Лес — мрачный.
Подлесок — агрессивный.
Юбка — в опасности.
Трасса вроде рядом, машины слышно, но ощущение, что ты в другой реальности, где тебя вот‑вот примет в объятия либо кладбище, либо птицефабрика.
Да, именно так:
с одной стороны — кладбище,
с другой — птицефабрика.
То есть либо ты мёртв, либо ты курица.
Я уже тогда поняла:
«Нет, я не буду ходить по этой тропинке. Особенно одна. Особенно утром. Особенно вообще.»
И тут — кульминация.
Я вижу что‑то «весёленькое» между деревьев.
Показываю мужу.
Он, как человек, который не боится ничего, кроме цен на бензин, говорит:
«Пойдём посмотрим.»
Подходим.
Стоит дерево.
Сухое.
С колючками.
И на нём — украшения.
Цветы.
Ленты.
Пестро, ярко, будто кто‑то пытался нарядить ёлку, но забыл, что это не ёлка, а похоронный венок‑сборник.
Если не присматриваться — мило.
Если присмотреться — жуть уровня «кто это делал и зачем?»
Я сразу сказала:
«Уходим.»
Муж хотел рассмотреть, но я включила режим «жена, которая не шутит».
Потом обсуждали.
Муж предположил, что это бомжи праздновали Новый Год.
Типа:
«Ёлки нет — берём сухое дерево.
Игрушек нет — берём венки.
Гирлянд нет — берём ленты с надписью “Скорбим”.»
Я бы поверила, если бы рядом была полянка, костёр, следы жизни.
А там — просто заросли.
Никаких признаков праздника.
Никаких следов людей.
Только дерево, которое кто‑то нарядил, будто хотел, чтобы оно стало символом сельского сюрреализма.
И вот главный вопрос:
Зачем?
Зачем таскать венки с могил, разбирать их и мотать на дерево?
Ответа нет.
Есть только лес, кладбище, птицефабрика и ощущение, что логика в этом районе давно уехала на маршрутке, а мы остались пешком.
ИСТОРИЮ №3 «Корова, озеро и сельская психоделика»
В нашей семье есть история, которую подтверждают все родственники.
А если все родственники что‑то подтверждают — значит, это либо правда, либо они просто решили не спорить, потому что спорить у нас опаснее, чем тонуть под коровой.
У мамы есть сестра Валентина.
Живёт в психбольнице.
Не потому что «сумасшедшая», а потому что озеро решило, что ей пора на повышение.
Но начнём с начала.
Лето.
Мама, тётя Валя, подружки — все идут с поля.
Пололи сорняки, зарабатывали деньги, мечтали о танцах.
Сельский all‑inclusive.
Жара такая, что даже солнце просило воды.
Девушки решили зайти в озеро.
Озеро рядом, село далеко, мозг — в отпуске.
Зашли в воду в одежде.
Плескаются.
Смеются.
Живут свою лучшую жизнь.
И тут мама замечает:
тётя Валя уплыла в сторону «куда ты собралась, русалка без лицензии?»
Зовут её — ноль реакции.
А потом — орёт, тонет, машет руками, как будто пытается прогнать комара размером с трактор.
Мама и подружка кидаются спасать.
Подплывают.
И видят…
Корова.
Дохлая.
Пузырится.
Плывёт.
Как будто участвует в конкурсе «Мисс Озеро 1978».
Они ныряют, вытаскивают тётю Валю.
Откачивают.
Спрашивают:
— Что случилось?
А она:
— Плыла… задела что‑то мягкое… испугалась… всплыла корова… а потом меня потянуло вниз…
То есть озеро решило:
«Ты потревожила мою корову — теперь ты моя.»
После этого тётя Валя начала меняться.
Сначала — молчалива.
Потом — плохо спит.
Потом — худеет.
А потом…
Начинает мычать.
Но не просто «му».
А му, которое заставляет соседей креститься, собак выть, а коров — подавать заявления на отпуск.
Это не мычание.
Это озёрный Wi‑Fi, который ловит только она.
Её отвезли к врачам.
Врачи посмотрели, послушали, услышали «мууууу» и сказали:
«Ну всё, оформляем.»
И вот так здоровая девушка оказалась в психбольнице.
Потому что:
- озеро,
- корова,
- паника,
- и сельская медицина уровня «если человек мычит — значит, корова внутри».
И каждый раз, когда я вспоминаю эту историю, я думаю:
страшно не то, что такое бывает.
Страшно то, что это у нас считается нормальным объяснением.