Ресторан «Волга». Город Кострома. Суббота, четырнадцать часов.
Сорок гостей. Белые скатерти. Розы. Живая музыка — трио: скрипка, виолончель, фортепиано. Торт в пять ярусов — заказ из лучшей кондитерской города.
Свадьба Дмитрия Александровича Волкова и Алины Рустамовны Гусейновой.
Красивая пара. Он — тридцать два, хирург, ординатура в областной больнице. Она — двадцать восемь, педиатр, детская поликлиника номер три. Познакомились на конференции. Три года вместе. Любовь с первого взгляда — он потом говорил, что «с первого стетоскопа».
Всё шло красиво. Тосты. Смех. «Горько!» Танцы.
Но кто знал — тот замечал: Нина Владимировна молчала.
---
Нина Владимировна Волкова. Мать жениха. Шестьдесят один год. Заслуженный учитель. Директор гимназии номер пять. Безупречная осанка. Серебряные серьги. Костюм — строгий, как выговор.
Она сидела за главным столом. Улыбалась гостям — натянуто, вежливо. Чокалась шампанским. Но не произнесла ни одного тоста. Не крикнула ни одного «горько». Не обняла невестку. Не подошла к родителям Алины.
Тамада трижды предлагал ей микрофон: «Слово маме жениха!» Нина Владимировна трижды качала головой: «Позже».
Алина это видела. И Дмитрий видел. И оба знали — почему.
— Мой сын — Волков. Русский. Православный. Его дед — участник войны. Его отец — инженер, строил мосты. Три поколения Волковых — достойные люди.
Она повернулась к Алине.
За неделю до свадьбы Нина Владимировна позвонила Дмитрию. Разговор был тихий. Без крика. Хуже, чем крик.
— Дима, я приду. Я не буду устраивать сцен. Но ты должен знать: я не одобряю этот брак.
— Мама, почему?
— Потому что она — Гусейнова. Её отец — Рустам. Её мать — Зарема. Дима, я не расистка. Я — реалистка. Через пять лет у вас будут дети. Какую фамилию они получат? Какую веру? Какие праздники будут отмечать — Новый год или Навруз?
— Мам...
— Я хочу видеть внуков Волковых. Просто Волковых. Без… приставок.
Дмитрий молчал долго. Потом сказал:
— Мам, приходи на свадьбу. И послушай мой тост. Я прошу.
Нина Владимировна пришла. Но молчала.
Тосты шли один за другим. Коллеги. Друзья. Подруги невесты. Все говорили красивые слова. Все улыбались.
Нина Владимировна сидела, сложив руки. Когда тамада в четвёртый раз обратился к ней, она коротко сказала:
— Сын знает, что я хочу сказать. Пусть он говорит первый.
Зал притих. Кто-то переглянулся. Напряжение повисло, как перед грозой.
Дмитрий встал. Расправил плечи. Он был высокий — метр восемьдесят семь, широкоплечий, тёмные волосы, серые глаза. В белой рубашке и тёмном костюме.
Он взял микрофон.
---
— Мама. Я знаю, о чём ты молчишь. Ты сказала мне это неделю назад. «Другая кровь. Другая вера. Другая культура». Ты попросила подумать. Я подумал. И хочу ответить — при всех. Не чтобы тебя унизить. Чтобы ты услышала.
Нина Владимировна подняла глаза. Лицо — непроницаемое.
— Давай поговорим о крови. Три месяца назад в моё отделение привезли мальчика. Шесть лет. Рустам. Аппендицит с перитонитом. Счёт шёл на минуты. Я оперировал четыре часа. Мальчик выжил.
Пауза.
— Знаете, какой у него была кровь? Красная. Как у всех. Я не спрашивал его фамилию, пока разрезал. Я не проверял его веру, пока зашивал. Я спасал жизнь. Потому что я — хирург. И для меня кровь — одного цвета.
Нина Владимировна сидела неподвижно.
— Теперь — о вере. — Дмитрий посмотрел на Алину. — Алина — педиатр. Она лечит детей. Всех. Русских, татарских, узбекских, дагестанских. Она не спрашивает, какой веры ребёнок, когда ставит ему капельницу в три часа ночи. Она верит в одно — что ребёнок должен быть здоров. Это и есть её вера. И моя тоже.
— Дима, я не об этом...
— Ты именно об этом, мама. Ты — о фамилиях. Хорошо. Давай о фамилиях.
Он повернулся к столу, за которым сидели родители Алины.
Рустам Ибрагимович Гусейнов. Шестьдесят три года. Невысокий, коренастый, седой. Руки — как у рабочего: широкие, шершавые. Рядом — Зарема Ахмедовна, шестьдесят лет, в красивом платке, с добрым лицом.
— Рустам Ибрагимович приехал в Кострому тридцать восемь лет назад. Из Дагестана. С одним чемоданом. Работал каменщиком. Потом — бригадиром. Построил полрайона. Школы, больницы, жилые дома. Тридцать восемь лет — ни одной жалобы, ни одного суда, ни одного прогула. Человек, который строит стены. Честно. Руками.
Рустам опустил глаза. Ему было неловко.
— Теперь — о культуре, — продолжил Дмитрий. — Мама, ты знаешь, кто приезжал ко мне каждое утро, когда я лежал с переломом ноги два года назад? Кто варил мне бульон? Кто менял повязки?
— Я...
— Нет, мама. Ты приезжала днём. На полчаса. А утром — в семь часов — приезжала Зарема Ахмедовна. Каждый день. Сорок два дня. С бульоном. С лекарствами. С пирожками. «Дима-джан, кушай, тебе сила нужна». Ты знаешь об этом?
— Нет...
— Нет. Потому что я не рассказывал. Потому что не хотел тебя обидеть. Но теперь — скажу.
— Дима...
— Мама, ты — заслуженный учитель. Ты тридцать лет учила детей «Уважай ближнего». «Не суди по национальности». «Все люди равны». Это — в учебниках. А неделю назад ты позвонила мне и сказала: «Я против, потому что она — Гусейнова».
Тишина.
— Мама, выйди к Рустаму Ибрагимовичу и скажи ему в лицо: «Ваша дочь — не пара моему сыну, потому что у неё неправильная фамилия». Скажи ему — человеку, который тридцать восемь лет строит этот город. Скажи Зареме — женщине, которая кормила твоего сына, пока ты была на педсовете. Скажи это вслух. При всех.
Нина Владимировна стояла. Лицо пошло красными пятнами. Руки, державшие салфетку, дрожали.
— Я... — начала она.
— Я не закончил.
Дмитрий повернулся к Алине. Взял её за руку. Алина плакала — тихо, беззвучно.
— Алина. Ты — самый сильный человек из всех, кого я знаю. Ты три года слушала намёки моей матери. «А Олечка Фёдорова — хорошая девочка, русская, из хорошей семьи». «А Алина ваша — откуда она? А, из Дагестана...» Ты ни разу не ответила грубостью. Ни разу не пожаловалась. Ты просто любила меня. И продолжала лечить детей. Всех. Без разбора.
Он повернулся к залу.
— Так вот, отвечаю на мамин вопрос. Какую фамилию получат наши дети? Волковы. Какую веру? Ту, которую выберут сами, когда вырастут. Какие праздники будут отмечать? Все. Новый год и Навруз. Масленицу и Курбан-байрам. Потому что праздников не бывает слишком много. А любви — не бывает неправильной национальности.
Он посмотрел на мать.
— Мама, я тебя люблю. Но Алина — моя жена. И если тебе нужно выбирать между своими предрассудками и своим сыном — выбирай. Прямо сейчас. При всех.
---
Тишина длилась вечность.
Нина Владимировна стояла. Лицо — как маска. Глаза — блестящие, мокрые.
Зал ждал.
Рустам Ибрагимович сидел, опустив голову. Зарема Ахмедовна тихо плакала в платок.
Алина стояла рядом с Дмитрием и держала его руку. Пальцы побелели от сжатия.
И тут — из дальнего конца зала — встала маленькая старушка. Восемьдесят два года. Согнутая спина. Палочка. Бабушка Дмитрия по отцовской линии — Антонина Григорьевна Волкова.
— Нина, — сказала старушка. Голос — тихий, но такой, что слышал весь зал. — Сядь.
— Мама...
— Сядь, я говорю.
Нина Владимировна села.
Антонина Григорьевна медленно подошла к столу молодожёнов. Посмотрела на Алину.
— Алиночка. Подойди ко мне.
Алина подошла. Вытирала слёзы.
Старушка взяла её лицо в ладони — сухие, морщинистые, тёплые.
— Я прожила восемьдесят два года. Похоронила мужа. Пережила войну — не ту, другую, свою. Я знаю одну вещь, которую Нинка ещё не выучила.
Она обернулась к невестке.
— Нина, слушай. Человека не выбирают по фамилии. Человека выбирают по глазам. У этой девочки — хорошие глаза. Я вижу. И ты видишь. Просто боишься признать.
Она снова повернулась к Алине и обняла её — маленькая, до плеча — и прошептала:
— Добро пожаловать в семью, доченька. Не слушай Нинку. Она дура. Я ей потом дома выскажу.
Зал взорвался. Аплодисменты. Смех. Слёзы. Тамада побежал за шампанским.
---
Нина Владимировна сидела на стуле. Не двигалась.
Через десять минут она встала. Подошла к столу Гусейновых. К Зареме Ахмедовне.
— Зарема... Ахмедовна.
— Да, Нина?
— Это правда? Вы... ездили к Диме каждое утро? Сорок два дня?
— Да. Он же один лежал. А вы — на работе. Алиночка попросила: «Мама, приезжай к Диме, ему бульон нужен». Я и ездила.
— Почему вы мне не сказали?
— А зачем? Вы бы обиделись. Вы бы решили, что я хочу... как это... «занять ваше место».
— Я бы... — Нина замолчала. — Я бы обиделась. Вы правы.
Зарема встала. Она была ниже Нины Владимировны на голову. Посмотрела снизу вверх.
— Нина, я вам скажу одну вещь. У нас, в Дагестане, есть пословица: «Кто кормит чужого ребёнка — кормит свою совесть». Я кормила вашего сына. Не потому что он «чужой ребёнок». Потому что он — муж моей дочери. Значит — мой сын тоже. У нас так.
Нина стояла и молчала. По щекам текли слёзы.
— Зарема Ахмедовна.
— Да?
— Простите меня.
Зарема обняла её. Маленькая горянка обняла русскую учительницу. Посреди ресторана «Волга». На свадьбе детей.
Зал снова зааплодировал.
Антонина Григорьевна стукнула палочкой по полу:
— Ну, слава Богу! А теперь — «Горько!» А то жених невесту не целовал уже полчаса!
— ГОРЬКО! — закричал зал.
И Дмитрий поцеловал Алину. Долго. Так, что тамада захлопал и сказал:
— Ну, ребята, вы уже пересластили.
---
Через год у них родилась дочь. Назвали — Заремой. В честь бабушки.
Нина Владимировна приехала в роддом с цветами и пирогом.
— Алиночка, — сказала она. — Можно я подержу?
— Конечно, Нина Владимировна.
— Нина. Просто Нина. Или мама. Как хочешь.
Алина улыбнулась.
— Мама.
Нина взяла внучку. Маленькую, чернокудрую. С серыми волковскими глазами и гусейновскими ресницами.
— Красавица, — прошептала Нина. — Волкова-Гусейнова.
— Просто Волкова, — сказал Дмитрий из-за двери.
— Просто Волкова, — кивнула Нина. — Но с дагестанскими ресницами.
И все засмеялись. Как семья. Как одна семья.
---
А в вашей семье были такие моменты — когда кто-то был «против», а потом понял, что ошибался? Или, может, вы сами когда-то не приняли выбор близкого человека — и потом жалели? Расскажите — каждая история здесь важна.