Марина замерла перед входом в кухню. Сердце колотилось от праведного гнева и азарта охотника.
Из приоткрытой двери лилась полоска света от холодильника.
— ...кушай, мой хороший, кушай, — доносился шепот Олега, полный такой нежности, какой Марина не слышала со дня свадьбы. — Мать у нас зверь, ничего не понимает в мужской психологии. Но папа тебя не бросит. Папа добытчик.
Чавк-чавк-чавк. Звук раздираемой плоти.
— Вот тебе еще кусочек, с жирком, как ты любишь. Только жуй тише, а то разбудишь дракона.
Марина резко шагнула в проем и ударила по выключателю.
Вспышка света озарила место преступления.
Картина была эпичной. Олег сидел на полу в позе лотоса, в одних трусах в горошек. В левой руке он держал надкушенный бутерброд с маслом, а в правой — солидный ломоть буженины, который он протягивал коту.
Барсик, забыв про свой образ умирающего лебедя, стоял на задних лапах, опираясь передними на колено хозяина, и рвал мясо с жадностью экскаватора. Его усы были в жире, глаза горели безумным огнем обжорства.
Увидев Марину, оба замерли. Барсик, не выпуская добычу из пасти, втянул голову в плечи. Олег дернулся так, что кусок буженины вылетел у него из рук и шлепнулся коту на голову. Тот, не растерявшись, тут же стряхнул его и накрыл лапой — мол, моё, не отдам!
— А... Э... — выдавил Олег. Лицо его пошло красными пятнами. Он попытался спрятать бутерброд за спину, но крошки на волосатой груди выдавали его с головой.
Марина стояла, скрестив руки на груди. Она смотрела на них сверху вниз, как богиня возмездия на двух нашкодивших школьников.
— Так, — произнесла она ледяным тоном. — Значит, колбаса усохла?
Олег вскочил на ноги, вытирая жирные пальцы о трусы.
— Марин, ты не понимаешь! — затараторил он, переходя в глухую оборону. — Это вынужденная мера! Он на меня давил!
— Кот на тебя давил? — бровь Марины поползла вверх. — Угрожал расправой? Шантажировал?
— Психологически! — воскликнул Олег, тыча пальцем в наглого кота, который уже доедал улику под столом. — Ты бы видела, как он сидел у меня в голове! Он гипнотизировал! Он смотрел так, будто я предатель родины! Я не мог спать! У меня сердце разрывалось!
— У тебя сердце разрывалось, а желудок, видимо, требовал солидарности? — Марина кивнула на бутерброд за спиной мужа.
— Это за компанию! Чтобы ему не обидно было одному есть! — Олег окончательно запутался в показаниях. — Он же хищник, Марин! Ему белок нужен, мясо, энергия! А ты его этими опилками кормишь! Я спасал его психику! У кота стресс, он в депрессии!
— В депрессии? — Марина перевела взгляд на Барсика. Тот, расправившись с бужениной, сидел и тщательно умывался, всем своим видом показывая, что жизнь удалась, а истеричная женщина может говорить что угодно. — По-моему, в депрессии здесь только мои надежды на то, что у меня муж — взрослый человек, а не сообщник пушистого афериста.
Олег сдулся.
— Ну, Марин... Ну он так просил...
— Марш спать, — устало сказала она. — С тобой я завтра поговорю. А ты, — она ткнула пальцем в кота, — жирная сарделька, завтра узнаешь, что такое настоящий стресс.
Она забрала остатки буженины (совсем небольшой кусок), убрала их в холодильник и ушла. Олег поплелся за ней, бурча под нос что-то про «женскую жестокость».
Марина не спала остаток ночи. Она думала. Кричать было бесполезно. Прятать еду — тоже (Олег найдет, он знает все нычки). Нужно было действовать тоньше. Асимметрично. Бить по самому больному — по мужскому самолюбию и чувству вины.
Она вспомнила один случай. Месяц назад. Тот самый день, когда стало окончательно ясно, что Барсик перешел границу между «упитанный котик» и «меховой шар».
Она взяла телефон. Пролистала галерею.
— Вот оно, — прошептала она, глядя на экран. Губы растянулись в недоброй улыбке.
Это было фото позора. Барсик, решив проверить, проходит ли он еще в специальную дверцу для кошек, врезанную в дверь туалета, застрял. Намертво. Его пухлая, необъятная пятая точка торчала с одной стороны, а растопыренные лапы и ошалевшая морда — с другой. Он висел в этой дверце, как Винни-Пух в норе у Кролика, беспомощный и смешной до коликов. Олег тогда долго ржал, вытаскивая любимца, и приговаривал: «Ну ты и кабачок, брат!».
Утром Марина встала пораньше. Пока муж и кот досматривали десятый сон, переваривая ночную добычу, она включила цветной принтер.
Распечатала фото в формате А3. Качество было отличным. Каждая складочка жира, каждый волосок на панически дергающемся хвосте был виден идеально.
Она взяла самый толстый красный маркер.
Надпись получилась яркой, кричащей, вызывающей чувство жгучего стыда:
«ПАПА, НЕ УБИВАЙ МЕНЯ КОЛБАСОЙ!
Я ХОЧУ ПРОЛЕЗАТЬ В ДВЕРЬ, А НЕ БЫТЬ МЕХОВОЙ ЗАТЫЧКОЙ!
ТВОЯ ЛЮБОВЬ ДЕЛАЕТ МЕНЯ ИНВАЛИДОМ!»
Рядом она приклеила график веса, где красная линия устремлялась в небеса, и добавила подпись помельче: «Каждый кусок буженины — минус год жизни твоего любимца. Ты хочешь его похоронить?».
Она прилепила этот плакат на холодильник. Прямо на уровне глаз. Магнитами в виде овощей — для иронии.
В восемь утра на кухню вполз заспанный Олег. За ним, как верный оруженосец, семенил Барсик, уже готовый к утреннему вымогательству.
Олег потянулся к ручке холодильника, предвкушая сыр и молоко.
И замер.
Перед его носом висел постер. С фотографии на него смотрел зад его любимого кота. Беспомощный, зажатый пластиковой рамкой зад. И эти буквы. Красные, как сигнал тревоги.
«ПАПА, НЕ УБИВАЙ МЕНЯ...»
Олег прочитал. Перечитал еще раз.
Он опустил глаза на реального Барсика. Тот сидел у его ног, жирненький, уютный, и требовательно мяукал, глядя на дверцу холодильника.
Олег снова посмотрел на фото. В его голове, видимо, произошла сложная химическая реакция. Стыд смешался с жалостью, а жалость — с осознанием реальности. Он вдруг отчетливо представил, как у кота отказывают лапы. Как он, Олег, своими руками роет могилку на даче просто потому, что не смог отказать в куске мяса.
— Мяу! — требовательно напомнил Барсик, толкнув хозяина головой в голень. «Давай, открывай, там же есть еще!»
Олег медленно убрал руку от ручки холодильника.
— Прости, брат, — глухо сказал он. — Не могу. Я не хочу, чтобы ты был затычкой.
Он подошел к шкафчику. Достал пакет с диетическим кормом. Отмерил ровно двадцать грамм (утреннюю порцию) на весах.
Высыпал в миску.
Барсик недоуменно уставился на сухари. Потом на Олега. В его взгляде читалось: «Ты что, заболел? Или ты меня предал? Мы же банда!».
— Ешь, — твердо сказал Олег, не глядя коту в глаза. — Это для твоего же блага. Чтобы в дверь пролезал.
Он налил себе пустой кофе, без бутерброда, и сел за стол, демонстративно отвернувшись от «пострадавшего».
Марина, наблюдавшая за этой сценой из коридора, беззвучно поаплодировала. Доска позора сработала лучше любых скандалов. Визуализация — великая сила.
Барсик посидел над миской, горестно повздыхал, понял, что «папа» сломался и халявы не будет, и с хрустом начал грызть диетические гранулы.
Похудение началось.
В Telegram новый рассказ!!! (ссылка)
