Звонок раздался в три часа ночи.
Вера Николаевна схватила трубку. Сердце застучало — ночные звонки не бывают хорошими.
— Вера Николаевна Зотова?
— Да.
— Вас беспокоят из городской больницы номер шесть, Екатеринбург. Ваша мать, Рябинина Галина Степановна, восьмидесятого года рождения, госпитализирована сегодня в двадцать два тридцать с диагнозом «обширный ишемический инсульт». Состояние тяжёлое. Реанимация.
Вера села на край кровати. Ноги стали ватными.
— Какой прогноз?
— Приезжайте.
Когда врач говорит «приезжайте» вместо прогноза — прогноз плохой.
---
Вера жила в Москве. Москва — Екатеринбург: два часа лёту. Или двадцать шесть часов на поезде. Или тысяча восемьсот километров по трассе.
Она не была в Екатеринбурге семь лет.
Семь лет не видела мать.
Вера набрала номер авиакассы. Ближайший рейс — в шесть утра. Билет — тридцать две тысячи.
Она купила. Собрала сумку. В темноте — чтобы не разбудить мужа Виталия — натянула джинсы [и куртку]. Написала записку: «Мама в больнице. Лечу в Екат. Позвоню из самолёта».
В такси до Домодедова Вера смотрела в окно и думала о том, почему она не приезжала семь лет.
Это была не просто ссора. Это был разлом.
Семь лет назад Вере было тридцать два года. Она жила в Екатеринбурге, работала журналистом в городской газете. Зарплата — сорок пять тысяч. Съёмная однушка на Уралмаше.
Мама — Галина Степановна — жила одна. Папа умер, когда Вере было двенадцать. Инфаркт на стройке. Мама осталась одна с девочкой. Работала медсестрой в поликлинике. Тянула. Как все мамы — тянула.
Vера выросла. Закончила журфак. Устроилась. И в тридцать два года познакомилась с Виталием.
Виталий был москвич. Айтишник. Хорошая зарплата. Квартира на Юго-Западной. Звал в Москву. «Вер, тут перспективы. Тут всё по-другому».
Вера сказала маме.
Галина Степановна стояла на кухне — маленькой, шестиметровой, с выцветшими обоями — и не могла говорить.
— Ты уезжаешь?
— Мам, это шанс. Виталий хороший. Москва — это работа, деньги, карьера.
— А я?
— Ты приедешь к нам. Потом. Когда устроимся.
— «Потом». Ты говоришь «потом», а я слышу «никогда».
— Мам, ну не драматизируй.
— Я не драматизирую! — Голос Галины Степановны сломался. — Я двадцать лет тебя одна тянула! Двадцать лет без мужа! Без помощи! Без отпуска! Я в шесть утра на работу — в десять вечера домой — и снова — и снова — чтобы ты закончила школу, институт, чтобы ты стала журналистом! И теперь ты уезжаешь?!
— Мам, я не уезжаю от тебя. Я уезжаю к нему.
— Это одно и то же! Ты уезжаешь — значит, меня здесь больше нет! Для тебя — нет!
Они кричали два часа. Потом — молчали три дня. Потом Вера собрала вещи и уехала.
Последнее, что сказала Галина Степановна, стоя в дверях:
— Уезжай. Но знай: тебе позвонят из больницы. Когда-нибудь. И ты прилетишь. Но будет поздно.
Вера ушла, хлопнув дверью. Семь лет назад.
С тех пор — звонки. Раз в неделю. Короткие.
— Мам, как дела?
— Нормально.
— Давление мерила?
— Мерила.
— Ну ладно. Пока.
— Пока.
Каждый звонок — минута тридцать. Больше — не получалось. Потому что после двух минут начинались неловкие паузы. А после пауз — обида.
Вера присылала деньги. Пятнадцать тысяч в месяц. Регулярно, день в день. Как будто деньги могут заменить присутствие.
Мама деньги не тратила. Складывала на счёт. Вера узнала об этом только потом.
---
Больница номер шесть. Реанимация. Четвёртый этаж.
Вера вбежала. Белый халат. Бахилы. Маска.
Врач — мужчина лет пятидесяти, уставший, с кругами под глазами — встретил у двери.
— Зотова? Дочь?
— Да. Как она?
— Обширный ишемический инсульт. Левое полушарие. Частичная потеря речи. Спутанность сознания. Она... путается. Говорит обрывками. Может не узнать. Может узнать и тут же забыть. Подготовьтесь.
— Что значит «путается»?
— Значит — сознание плывёт. Иногда она здесь, иногда — нет. Она может принять вас за медсестру, за соседку, за кого угодно.
Вера вошла в палату.
Мама лежала на кровати. Маленькая. Высохшая. Седые волосы на подушке — белые, как первый снег. Трубки. Капельница. Монитор.
Галина Степановна открыла глаза. Посмотрела на Веру. Долго, внимательно. Губы шевельнулись — пытались сложить слово.
— Кто... вы? — с трудом выговорила она.
У Веры подкосились ноги.
— Мам. Это я. Вера.
Галина Степановна нахмурилась. Лицо напряглось — было видно, как она пытается ухватить что-то ускользающее.
— Вера... Вера... — Глаза метались. — Надо... кашу. Верочка... из школы... придёт.
Вера зажала рот рукой. Слёзы полились.
Мама была где-то далеко. В каком-то другом дне, где всё ещё хорошо, где Верочка маленькая, с косичками, где папа жив, где никто никуда не уезжал.
— Мам, мне тридцать девять лет. Я — твоя Верочка. Я выросла.
— Выросла... — Галина Степановна заморгала. Потом лицо расслабилось, и взгляд ушёл в потолок. — Устала. Спать хочу. Скажите... доктору... пусть Верочку... пустит... когда придёт.
Вера вышла в коридор и рухнула на стул.
Плакала тихо, закрыв лицо руками. Медсёстры проходили мимо и не оборачивались — в реанимации все плачут.
---
Прошло три дня.
Вера не уходила из больницы. Спала на стуле в коридоре. Ела из автомата — чёрный кофе и печенье.
Виталий звонил:
— Вер, когда вернёшься? У нас ужин в субботу с Петровыми.
— Я не знаю.
— Вер, ты там третий день. Что ты можешь сделать? Она в реанимации. Врачи делают своё дело.
— Я могу быть рядом.
— Ты семь лет не была рядом.
— Вот именно.
Она положила трубку.
Каждый день она заходила к маме. Иногда Галина Степановна спала. Иногда смотрела сквозь неё, как сквозь стекло. Иногда вдруг хватала её за руку и шептала что-то бессвязное — про кашу, про школу, про какие-то тетрадки.
Врач говорил: «Это нормально. Мозг восстанавливается. Речь будет возвращаться. Но медленно».
На четвёртый день Вера принесла фотографию.
Детскую. Чёрно-белую. Она и мама — на Урале, на берегу озера. Вере — лет десять. Косички. Сарафан в горошек. Мама — молодая, красивая, смеётся.
— Мам, посмотри. Это мы. Помнишь?
Галина Степановна взяла фотографию дрожащими руками. Долго смотрела. Губы двигались без звука.
— О... зеро. — Слово давалось тяжело. — Тур... гояк. С Колей... с Колей ездили...
— Да, мам. Коля — это папа. Он был жив.
— А эта... — Мама водила пальцем по фотографии. — Девочка... в сарафане... Купаться... боялась. «Мама, а рыбы... кусаются?»
Вера всхлипнула.
— Мам. Рыбы не кусаются. Я знаю. Потому что я — эта девочка. Та самая. Верочка.
Галина Степановна подняла глаза. Посмотрела на Веру. На фотографию. Снова на Веру. Лицо напряглось. Что-то пробивалось — медленно, мучительно, как ручей сквозь лёд.
— Ве... рочка?..
— Да, мам. Я.
— Верочка... — Рука потянулась к лицу Веры. Пальцы коснулись щеки. — Ты... большая стала.
— Да, мам. Мне тридцать девять.
Мама не ответила. Глаза снова затуманились. Но рука осталась на щеке. И не отпускала.
На следующий день она узнала Веру сразу. Сказала — тихо, с паузами между словами:
— Ты... уехала?
— Да. В Москву. Семь лет назад.
— Семь лет... — Мама опустила фотографию на одеяло. — Я помню. Ты сказала: «Потом». А я сказала...
— «Тебе позвонят из больницы». Ты была права, мам. Мне позвонили.
— Поздно?
— Нет. Нет, мамочка. Не поздно. Я здесь. Я приехала. Я больше не уеду.
---
Галина Степановна пошла на поправку. Медленно. Тяжело. Речь возвращалась по словам — как ломаный пазл.
Через две недели её перевели из реанимации в палату. Через месяц — выписали.
Вере нужно было решать.
Она позвонила Виталию.
— Виталий, я не вернусь.
— Что?!
— Я остаюсь в Екатеринбурге. С мамой.
— Вера, ты рехнулась? У тебя здесь работа! Квартира! Жизнь!
— Виталий, у меня здесь мать. Которая двадцать лет тянула меня одна. Которая не потратила ни копейки из денег, которые я присылала. Знаешь, на что она их копила?
— На что?
— На мне на счёт. Все пятнадцать тысяч каждый месяц. Семь лет. Один миллион двести шестьдесят тысяч. Она ничего не тратила. Ни копейки. Жила на пенсию. Потому что говорила: «Это Верочкины деньги, она присылает — значит у неё лишние, значит пусть лежат, вдруг ей понадобятся».
— Вера...
— Виталий, она не тратила мои деньги, потому что ждала не денег. Она ждала меня. Семь лет. А я отправляла переводы и думала, что этого достаточно.
Пауза.
— Так ты бросаешь всё?
— Я не бросаю. Я возвращаюсь. Туда, откуда не нужно было уезжать.
---
Вера уволилась из московского издательства. Продала свою долю в московской квартире — Виталий выкупил. Получила три миллиона восемьсот тысяч.
Вернулась в Екатеринбург. Купила двушку — рядом с маминым домом. Через двор.
Устроилась в местную газету. Зарплата — сорок восемь тысяч. После московских ста двадцати — смешно. Но Вера не смеялась.
Каждый день после работы — к маме. Каша. Таблетки. Прогулка. Разговоры.
Мама восстанавливалась. Речь вернулась почти полностью. Память — частично. Она помнила всё до отъезда Веры. Семь лет в Москве — пятнами, обрывками.
— Верочка, а ты правда семь лет не приезжала?
— Правда, мам.
— А почему?
— Потому что я дура, мам. Потому что думала, что «потом» — это бесконечность. А «потом» — это ночной звонок из больницы.
— Ты не дура. Ты моя девочка. С косичками. Которая боится рыб.
Вера смеялась и плакала одновременно.
---
Через год мама поправилась настолько, что начала ходить на прогулки сама. С палочкой, медленно, но сама.
Однажды вечером они сидели на кухне — на маминой кухне, шестиметровой, с теми же выцветшими обоями — и пили чай.
— Верочка.
— Да, мам.
— Спасибо, что вернулась.
— Мам, не надо...
— Надо. Я семь лет ждала. Каждый день ставила вторую чашку на стол. На всякий случай. Вдруг ты приедешь. А ты не приезжала. И чашка стояла пустая. Семь лет.
Вера посмотрела на стол. Две чашки. Обе — с чаем.
— Больше не будет пустой, мам. Обещаю.
Галина Степановна кивнула. Отпила чай. Посмотрела в окно.
— А знаешь, Верочка, рыбы всё-таки не кусаются. Я проверила. Летом ездила на Тургояк. Одна. Зашла в воду. Стояла и ждала. Ни одна не укусила.
— Ты ездила на Тургояк?! Одна?! С давлением?!
— А с кем мне было ехать? Дочка была в Москве.
Вера опустила голову.
— Мам, этим летом поедем вместе. Вдвоём.
— Обещаешь?
— Обещаю.
И они поехали. В июле. На озеро Тургояк. Как тридцать пять лет назад — только без папы. И без косичек.
Вера зашла в воду первая. Мама стояла на берегу с палочкой.
— Ну как, кусаются? — крикнула мама.
— Нет, мам! Как молоко!
Мама засмеялась. И Вера засмеялась. И звук этого смеха — двух женщин на берегу озера — был самым красивым звуком, который Вера слышала за последние семь лет.
Потому что это был звук возвращения.
---
А вы давно звонили маме? Не «как дела — нормально — пока», а по-настоящему? Может, пора? Пока не позвонили из больницы. Напишите: когда вы последний раз обнимали маму? Когда — по-настоящему разговаривали?