«В ПИСЬМАХ ВСЕ НЕ СКАЖЕТСЯ...»
Она умерла в декабре—одна в пустой квартире. Врач констатировал смерть от острой сердечной недостаточности. И состоялась панихида, и над многими собравшимися в тот день в фойе Театра киноактера, над не похожим на покойную портретом в траурной рамке вдруг поплыл ее милый голос: Сколько б ни было в жизни разлук,
В зтот дом я привык приходить.
Я теперь слишком старый твой друг,
Чтоб привычке своей изменить...
— это в последний раз крутилась лента ее фильма - "Жди меня"...
ВАЛКИ, Пасуньки, Бобыркина улица» — таким запомнила она свой детский адрес. Привезла ее из Харькова мать — известная в то время актриса Малого театра Клавдия Половикова. Почти год Валя молчала—мальчишки на улице дразнились: она совсем не говорила по-русски. Но уже через год вышла на сцену в роли мальчика в пьесе Ромена Роллана «Настанет время». Может быть, этот ранний дебют и определил дальнейшую судьбу Вали Половиковой. Да и было бы странно ей, выросшей в театральной среде, выбрать другое. Через много лет Валентина Васильевна будет просить дочь: «Только не в актрисы!» А тогда... Отчаянная и задиристая, заводила московского двора, она «подчистила» год рождения в метрике, «состарив» себя на два года и подала документы в Центральный техникум театрального искусства.
Четырнадцатилетняя девочка оказалась в списках допущенных к экзаменам. На первом прослушивании прочитала басню Веры Инбер «Еж». Сделала паузу, а потом доверительно так сообщила: «А это вовсе был не еж, а ежиха!». Приемная комиссия хохотала, а председатель, Илья Яковлевич Судаков, прошептал: «Ну черт девчонка! Бриллиант!». После первого курса Валю пригласили в ТРАМ — Театр рабочей молодежи (нынешний Ленком). Там преподавали тогда мхатовцы Баталов, Грибов, Соловьев Они-то и «умыкнули» из ЦТТИСа ее и Пашу Шпрингфельда. Валентине почти сразу дали роль Любови Гордеевны в спектакле Островского «Бедность не порок». И она замечена была критикой, ее хвалили. Ей шел шестнадцатый год.
Потом играла много — около тридцати ролей в театре: и классику — Горький, Островский, Тургенев, Диккенс. И современниц своих. Театралы старшего поколения, быть может, вспомнят спектакль «Сирано де Бержерак», где Сирано играл Берсенев, Роксану—Серова. Говорят, однажды актеры выходили на поклон двенадцать раз...
КУДА подевалась вихрастая девчонка? Какой увидел ее знаменитый летчик, герой Испании Анатолий Серов? В чем-то они были схожи. Оба — с характером. И немного сумасшедшие. Ну например: вечером влюбленный Герой Советского Союза провожает двадцатилетнюю актрису в Ленинград. Прощается с ней на перроне. А затем бросается на аэродром и наутро встречает с букетом на вокзале северной столицы. Он погиб в 1939-м — меньше, чем через год после их свадьбы, за месяц до рождения сына. И в том же 1939-м на нее уже оглядывались на улицах, просили автографы и поджидали с цветами в самых неожиданных местах. С афиш улыбалась «Девушка с характером».
Этот фильм смотрели все. К кассам стояли хвосты очередей, и девчонки подражали энергичной, смелой Кате Ивановой. Имя Валентины Серовой встало рядом с именами Марины Ладыниной, Любови Орловой. Жизнь брала свое. Депутат Моссовета В. Серова помогает открыть детсад в одном из районов столицы, руководит литературным кружком в театре, отвечает на письма зрителей, воспитывает маленького сына. И получает приглашение на съемки фильма «Сердца четырех» — он выйдет на экраны лишь в 1945-м, и критика о нем напишет: «Кое над чем зритель посмеется, кое в чем посочувствует, а в общем — скоро забудет». А фильм до сих пор идет, и новые поколения внимают его безалаберным встречам и расставаниям.
...1939 год. На сцене театра Ленинского комсомола — «Зыковы». Валентина Серова в роли Павлы. Каждый раз во время спектакля она чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд — не тот, каким обычный зритель смотрит на актрису. Этот взгляд просто мешал! Однажды отчаянно и прямо глянула в зал. В первом ряду сидел молодой человек. Он приходил на каждый спектакль. А она, в антракте подглядывая за ним в дырочку занавеса, вряд ли могла тогда предположить, кем он станет в ее судьбе. Это был 24-летний Константин Симонов...
И началась История Одной Любви (так называлась и первая пьеса Симонова в этом театре, и она играла в ней главную роль). История любви, о которой знали все и не знал никто, о которой рождались слухи и легенды.
Я помню зал для репетиций,
И свет, зажженный как на грех,
И шепот твой, что не годится
Так делать на виду у всех.
Твой звездный плащ из старой
драмы
И хлыст наездницы в руках
И твой побег со сцены прямо
Ко мне на легких каблуках...
Цикл стихотворений «С тобой и без тебя» — это о ней, для нее. Поэтический дневник, который прежде предварялся посвящением — «Валентине Серовой». Она — первый читатель и слушатель его стихов и пьес, их героиня. «Прочти и поставь галочки»— просил автор, доверяя ее слуху, интуиции. Она была не только женой, возлюбленной. «Ты у меня хороший, благородный друг и товарищ»,— писал он ей и не ошибался. Она умела дружить — выручала из беды, кормила, провожала, встречала, развлекала, выслушивала. Сколько раз они разлучались за те пятнадцать лет, что прожили вместе, а он так любил ее, что не мог не писать часто и помногу. Но здесь не будет цитат из писем. Они... сожжены. Нежность и сила, заключенная в них, навсегда останутся тайной для посторонних. «В письмах все не скажется и не все услышится, в письмах всем нам кажется, что не так напишется...» — это его стихи. А письма те часто заканчивались так: «Жди меня!» И знаменитое стихотворение-заклинание было написано не для нее ли одной? Но не случайность, что его опубликовала «Правда» и оно вошло холодной зимой 1941-го в сердца миллионов мужчин и женщин, согрело верой и надеждой:
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,—
Просто ты умела ждать,
Как никто другой...
ВАЛЕНТИНА Серова — Лиза Ермолова в фильме «Жди меня», снятом по сценарию Симонова. Кинокритики снова сочли фильм неудачным. Но как же он был нужен и понятен, как тепло он был встречен в 1943 году, когда все громче звучало слово «наступление», но не менее желанным становилось слово «дом». В одном из старых «Советских экранов» напечатано такое письмо: «... Помню вечер в Монголии — 6 августа 1945. Прямо под открытым небом... фильм «Жди меня». И мы, солдаты, долгое время оторванные от своих домов, увидели на экране Валентину Серову в роли преданной, любящей жены... И всем тогда хотелось, чтобы наши любимые были похожи на Лизу...»
На роль Лизы Ермоловой пробовалась другая актриса. Но сейчас трудно представить в фильме кого-либо, кроме Серовой. Была ли она красива? По каким-то «классическим» стандартам — наверное, нет. И нос «не тот», и плечи широкие. Но вот что написала Людмила Гурченко: «У нее был самый редкий талант актрисы — оставаться на экране женщиной». Действительно, это невозможно было спрятать за стеклами очков ученой дамы, за деловитостью девушки с характером. И снова — симоновские стихи: «...злой и бесценной, проклятой,— такой нет в целой вселенной второй под рукой...» Вот так. Она была разной, непредсказуемой. Большой друг их семьи, армянский художник Армен Вартанян все пытался написать портрет. А потом махнул рукой: «Валечка, у тебя двадцать четыре часа в сутки меняется лицо!»
Она могла отказаться от новогоднего правительственного бала в Кремле, чтобы встретить праздник с друзьями, попавшими в опалу. Могла после концерта на передовой вскочить на лошадь, помчаться с места в карьер и чудом остаться целой — ведь и в голову не пришло спросить, разминировано ли поле, на которое понеслась лошадь. Могла петь весь вечер старые русские песни и романсы. Ее любили слушать, хотя никаким особым певческим даром она не обладала. Так пела она в Париже в гостях у Ивана Бунина, и он вдруг произнес: «Как я хочу в Россию...»
В 1947 году Валентина Серова получила Сталинскую премию за участие в фильме «Глинка», но это как раз была неудача. А двумя годами позже в театре сыграла одну из лучших, если не лучшую свою роль- Софью Ковалевскую в пьесе братьев Тур,— наградой не отмеченную. Бытует мнение, что она была талантлива «от бога» и не утруждала себя работой над ролями. Но сохранились тетради, исписанные ее почерком,— выписки из книг о светиле российской науки. Абсолютно неспособная к математике, Серова пыталась разобраться в формулах и уравнениях, в открытиях, сделанных Ковалевской. На лекции в МГУ ходила.
СЫНА она пережила всего на год. Осталась дочь:
- — Почему-то отчетливее всего я запомнила: мама совершенно не боялась грозы. Она, мне кажется, вообще ничего не боялась — пойти ли вечером со мной на Переделкинское кладбище или гнать машину по мокрому асфальту. По преданию, перед премьерой «Софьи Ковалевской» уронила роль, стоя на остановке под проливным дождем. На глазах прохожих тут же, как была, в белом пальто, села на тетрадку, прямо в лужу. Ничего не поделаешь—актерская примета. Как-то вырыла в сугробе грот и, затащив туда всех чад и домочадцев, запела: «Наша милая картошка-тош- ка-тошка-тошка, пионеров идеал-ал-ал!..» Почему в сугробе — «Картошку»? А вот просто так хотелось. А мы барахтались в снегу и помирали со смеху. Это было давно — я была маленькой, а она еще много и счастливо работала. Был дом, где любили собираться люди, и собирались — вокруг нее. Почему? Прочтите «Хозяйку дома» Симонова—там все сказано. Потом семья распалась, почти на пять лет мы были разлучены...
- Позднее помню ее ожесточенной, озлобленной. Нет, не злой — сломленной. Существовали дни света и темноты—в зависимости от ее состояния. С каждым годом последних становилось все больше. У нее была печальная русская привычка — «забываться» с тоски, с разлуки, а этот хватало с избытком. Если радость — и с радости тоже. Друзья и знакомые стали обходить за версту, потянулись бесконечные вечера, когда опа поднимала трубку телефона, набирала номер диспетчерской театра и слышала одно: «Для вас ничего нет...» Еще пыталась работать, учила — как назло кому-то! — те роли, которые уже никогда не смогла бы сыграть, еще ездила с шефскими концертами. Но сил подняться у нее уже не было. А помощи — не просила. Потом и я ушла. И она осталась наедине с прошлым.
Я ВСЕ ДУМАЮ о ней, об этой русской леди Гамильтон, познавшей блеск успеха, сладость популярности, любовь «великих и отважных» и... забытой всеми, одинокой, исстрадавшейся. Почему ее судьба — в ряду многих несложившихся актерских судеб? Сама ли она виной тому? Люди ли, что были рядом? Или все вместе — то, что мы называем несчастливыми обстоятельствами, с которыми кто-то может бороться, а кто-то—нет. Однажды она сказала о себе: «Знаете, самое главное в жизни — иметь голову на плечах. Всегда... И стойкость. А я... Я — нет. Не смогла. Сама, только сама...»
Я хотела напомнить вам о человеке, который, несмотря ни на что, остается в сердцах людей пожилых и юных, чей образ сохранит кинематограф, а душу—посвященные ей стихи:
Как я хочу придумать средство,
Чтоб счастье было впереди,
Чтоб хоть на час вернуться
в детство,
Догнать, спасти, прижать к груди.
Ирина КУЗЬМИНОВА.