Первое, что сказала мне свекровь при знакомстве:
— Серёжа, она хоть знает, что вилку держат в левой руке?
Мне было двадцать четыре. Я только переехала в Нижний Новгород из Городца — маленький городок на Волге, тридцать тысяч жителей. Работала мастером по хохломской росписи в мастерской, которая доживала последние дни. Зарплата — восемнадцать тысяч. Снимала комнату в коммуналке за семь.
Серёжа — Сергей Игоревич Астахов, программист, тридцать лет, зарплата сто пятьдесят тысяч — увидел меня на выставке народных промыслов. Я расписывала ложку. Он стоял и смотрел двадцать минут. Потом сказал:
— Можно вас на кофе пригласить?
— Можно. Но я пью чай.
Через полгода мы поженились. Через полгода я познакомилась с Валентиной Аркадьевной Астаховой — свекровью.
---
Валентина Аркадьевна. Шестьдесят два года. Бывший заведующий отделением кардиологии. Кандидат медицинских наук. Квартира — четырёхкомнатная на Верхневолжской набережной, с видом на кремль. Муж — покойный профессор Астахов, заслуженный врач России.
Первый ужин у свекрови я запомнила на всю жизнь.
Семь перемен блюд. Фарфор. Хрусталь. Серебряные приборы.
Я взяла вилку в правую руку.
— Серёженька, — свекровь наклонилась к сыну и шепнула так, чтобы я слышала. — Она из деревни?
— Мам, из Городца.
— Ну да, я так и поняла. Деревня.
Мне стало тошно. Но я молчала. Потому что любила Серёжу. И потому что мне было некуда идти — комнату в коммуналке я уже сдала.
С тех пор — пять лет.
Пять лет Валентина Аркадьевна:
— Называла меня «девочка из Городца» (ни разу по имени)
— Проверяла, чем я кормлю Серёжу («Опять гречка? Серёженька заслуживает стейк!»)
— Комментировала мою одежду («Это платье из секонд-хенда или из мусорки?»)
— Рассказывала всем знакомым: «Серёжа мог жениться на Олечке Фёдоровой — у неё папа декан, а он выбрал... ну, вы понимаете»
— Каждое воскресенье приходила с «инспекцией» — проверяла пыль, кастрюли, бельё на верёвке
Серёжа пытался заступаться. Но Валентина Аркадьевна была из тех матерей, которые плачут. «Серёженька, ты выбрал её, а меня бросил!» Слёзы. Драма. «У меня давление!» Скорая. И Серёжа сдавался.
А я... Я знала одно: пока я — «голодранка» без копейки за душой — свекровь будет права. В её системе координат человек без денег — не человек.
---
На третий год брака я начала свой бизнес.
Тихо. Без фанфар. Без кредитов.
В мастерской, где я раньше работала, остались старые заготовки — деревянные тарелки, ложки, шкатулки. Хозяин закрылся и уехал. Мне разрешили забрать. Бесплатно. «Кому этот хлам нужен?»
Я расписала пятьдесят тарелок. Хохлома, но с современными мотивами — не цветочки из XIX века, а города, лица, абстракция. Сфотографировала на телефон. Выложила на Авито.
Первая тарелка продалась за три тысячи рублей.
Через месяц — двадцать тарелок. Шестьдесят тысяч.
Через полгода — интернет-магазин. Свой сайт. Инстаграм. Трёхсот заказов в месяц.
Через год — участие в московской выставке «Craft&Design». Первое место в номинации «Новый взгляд на традиции». Статья в «Афише». Звонок из Парижа: «Мы хотим вашу коллекцию в Galeries Lafayette».
Через два года — мастерская на двадцать человек. Все — ребята из Городца, моих учеников. Я учила их расписывать не «как бабушки учили», а как чувствуешь. Платила тридцать пять тысяч — по меркам Городца, царская зарплата.
Через три года — контракт с Wildberries. Эксклюзивная коллекция посуды «Волга». Тираж — пятьдесят тысяч единиц. Потом — Ozon, потом — собственный шоурум в Москве на Покровке.
Годовой оборот мастерской «Городецкий стиль» — сорок семь миллионов рублей.
Серёжа знал. Серёжа гордился. Серёжа помогал — делал сайт, настраивал рекламу, считал налоги.
Свекровь — не знала. Потому что я не рассказывала. А Серёжа — по моей просьбе — молчал.
Зачем?
Потому что я хотела, чтобы она сначала увидела, а потом — поняла. Не наоборот.
---
Момент настал на юбилее Валентины Аркадьевны. Шестьдесят пять лет. Ресторан «Пятый Океан» на набережной. Шестьдесят гостей. Живой оркестр. Торт за сорок тысяч.
Я пришла в простом чёрном платье. Без бриллиантов. Без «Шанели». Обычная «девочка из Городца».
Валентина Аркадьевна встретила меня у входа.
— О, и ты пришла. — Улыбка на публику. — Платье симпатичное. Сама шила?
— Нет, купила. В ЦУМе.
— В ЦУМе?! — Свекровь рассмеялась. — Ну да, там же распродажи бывают.
— Оно стоит восемьдесят четыре тысячи.
Свекровь моргнула. Но быстро собралась:
— Серёженька подарил?
— Нет. Я сама.
— Ну... ладно. Садись, садись. — Она отвернулась к гостям.
После ужина — тосты. Подарки. Конверты. Цветы. Каждый гость нёс что-то дорогое — серьги, духи, картину.
Моя очередь.
Я встала. Достала из сумки шкатулку. Хохлома. Моя работа. На крышке — портрет. Молодая Валентина Аркадьевна — по фотографии семьдесят третьего года, которую я нашла в семейном альбоме. Двадцатидвухлетняя Валя с косой и улыбкой. До кандидатской. До квартиры на набережной. До серебряных приборов.
— Валентина Аркадьевна. За пять лет вы ни разу не назвали меня по имени. Вы называли меня «девочка из Городца». И знаете — я горжусь этим. Потому что в Городце я научилась тому, что никакой кандидатской не купишь: работать руками и не сдаваться.
Я протянула шкатулку.
— Это вы. Когда вам было двадцать два. Когда вы ещё не стали кандидатом наук. Когда вы тоже были «девочкой из деревни» — из села Дивеево, если я не ошибаюсь?
Свекровь побелела.
— Откуда ты...
— Серёжа рассказал. Вы родились в Дивееве. Ваш отец был тракторист. Мать — доярка. Вы приехали в Горький в восемнадцать лет — с одним чемоданом. Как и я. В Городец. С одним рюкзаком.
Валентина Аркадьевна смотрела на шкатулку. На себя — двадцатидвухлетнюю. На косу, которую давно отрезала. На улыбку, которую давно забыла.
— Мы с вами одинаковые, Валентина Аркадьевна. Обе — из деревни. Обе — приехали с ничем. Обе — добились всего сами. Только вы почему-то решили, что ваша деревня — лучше моей. А деревня — она одна на всех.
Я помолчала.
— И ещё одно. Я — не «голодранка». У меня своя мастерская. Двадцать сотрудников. Контракт с Wildberries. Шоурум в Москве. Я не хвастаюсь — у вас юбилей, а не мой. Но я хочу, чтобы вы знали: я не прошу у вашего сына ни копейки. И никогда не просила.
---
Валентина Аркадьевна взяла шкатулку. Долго смотрела на портрет. Руки дрожали — мелкая дрожь, как при треморе.
Зал молчал. Потом кто-то тихо захлопал — не триумфально, а так, как хлопают, когда говорят правду.
После банкета она подошла ко мне. Первый раз за пять лет — подошла сама.
— Марина, — сказала она.
Я вздрогнула. Она впервые назвала меня по имени.
— Марина. Я... не знаю, как это говорить. Мне шестьдесят пять лет, и я не умею извиняться. Меня этому не учили. В Дивееве... — она запнулась, — в Дивееве не извинялись. Там терпели. Я всю жизнь терпела. А потом — когда вырвалась — решила, что больше никогда не буду «деревенской». И стала ненавидеть всех, кто мне это напоминает.
— Я вам напоминала?
— Да. Ты — как будто зеркало. Я смотрела на тебя и видела себя. Молодую, из Дивеева. С чемоданом. Без денег. Без связей. И это было невыносимо.
Я молчала.
— Прости меня, — сказала Валентина Аркадьевна. — Если сможешь.
— Смогу, — ответила я. — Но с одним условием.
— Каким?
— Называйте меня по имени. Не «девочка из Городца». Марина. Просто Марина.
Свекровь кивнула.
— Марина. — Она попробовала на вкус. — Марина.
И впервые за пять лет — улыбнулась. Не на публику. Не для гостей. Для меня.
---
Через полгода Валентина Аркадьевна стала приходить к нам по воскресеньям. Не с инспекцией. С пирогом. С яблоками из Дивеева — ей присылали старые подруги.
Однажды вечером, когда мы сидели на кухне и пили чай, она вдруг сказала:
— Марин, а научи меня расписывать. Тарелки. Я в детстве рисовала. Мама ругалась: «Хватит мазюкать, иди коров доить». Я бросила. Шестьдесят лет назад.
Я дала ей кисточку. Краски. Тарелку.
Она нарисовала цветок. Кривой, неуверенный, с дрожащими линиями.
— Ужас, — сказала она, глядя на тарелку.
— Красиво, — сказала я.
И мы обе рассмеялись. По-настоящему. Как две женщины из деревни, которым шестьдесят пять лет понадобилось, чтобы найти общий язык.
А тарелку я обожгла и поставила на полку. В мастерской. Между контрактом от Wildberries и письмом из Парижа.
Подписала: «Первая работа Валентины Астаховой. Дивеево — Нижний Новгород. Шестьдесят лет пути».
---
А вас когда-нибудь называли «голодранкой» или «деревенской»? Или, может, вы БЫЛИ такой свекровью — и потом пожалели? Напишите честно. Здесь не осудят — здесь поймут.