Нотариальная контора Валерии Ильиничны Сомовой. Город Рязань, улица Маяковского, дом четырнадцать. Второй этаж. Среда, десять часов утра.
За столом сидели три женщины. И не смотрели друг на друга.
Старшая — Ольга, пятьдесят один год. Замужем, двое детей, работает бухгалтером в ДЭЗе. Строгий костюм, сжатые губы, папка с документами на коленях.
Средняя — Татьяна, сорок семь лет. Разведена, сын учится в Питере, работает продавцом в «Пятёрочке». Потёртая куртка, очки на верёвочке, руки — натруженные, красные.
Младшая — Людмила, сорок три года. Не замужем, живёт с котом, работает воспитателем в детском саду. Зарплата двадцать девять тысяч. Тихая, как мышь.
Три сестры Комаровы. Дочери Зинаиды Петровны Комаровой, скончавшейся четырнадцатого января две тысячи двадцать шестого года, на восемьдесят втором году жизни.
Последний раз все трое были в одной комнате — десять лет назад. На дне рождения матери. Тогда всё и рухнуло.
---
Нотариус Валерия Ильинична — женщина с добрыми глазами и железной хваткой — открыла папку.
— Уважаемые, мы собрались для оглашения завещания вашей матери, Зинаиды Петровны Комаровой. Завещание составлено третьего октября две тысячи двадцать пятого года. Подтверждено мной лично, свидетели — Фролова Г.А. и Деев П.И.
Ольга подалась вперёд:
— Давайте к делу. Кому квартира?
— Ольга, подождите. Зинаида Петровна просила перед оглашением официальной части прочитать вам её письмо. Вот этот конверт. — Валерия Ильинична подняла белый конверт, на котором знакомым маминым почерком было написано: «Моим дочерям. Читать вместе».
Татьяна тихо сказала:
— Мама... всё-таки написала...
— Можно без театра? — Ольга скрестила руки. — Нам квартиру делить, а не мемуары читать.
Людмила промолчала. Она всегда молчала.
---
Валерия Ильинична вскрыла конверт и начала читать вслух мамин почерк — кривой, дрожащий, но разборчивый:
*«Оля, Таня, Люда.*
*Я пишу это письмо, потому что скоро умру. Доктор Семёнов сказал — полгода, от силы. Рак. Я ему не говорю, но я знаю: он врёт. Месяца три, не больше.*
*Я хочу, чтобы вы прочитали это вместе. Все трое. В одной комнате. Впервые за десять лет.*
*Десять лет назад — на моём дне рождения, когда мне стукнуло семьдесят два — вы поссорились. Из-за квартиры. Оля сказала: «Квартира должна быть моя — у меня двое детей!» Таня сказала: «Я одна, мне нужнее!» Люда ничего не сказала — Люда никогда ничего не говорит.*
*И вы перестали общаться. Десять лет.*
*Десять лет вы не позвонили друг другу. Не поздравили с днём рождения. Не обнялись. Не спросили: «Как дела, сестрёнка?»*
*Десять лет вы звонили мне по отдельности. Каждая — в свой день. Оля — по вторникам. Таня — по четвергам. Люда — каждый вечер.*
*Я десять лет была вашим «связным». Переносила новости: «Оля нашла хорошую школу для Кости», «У Тани сын поступил в Питер», «Люда купила кота, назвала Рыжик».*
*Десять лет я жила в квартире, из-за которой мои дочери перестали быть сёстрами.*
*И я устала».*
Валерия Ильинична сделала паузу.
Ольга сидела с каменным лицом. Татьяна вытирала глаза платком. Людмила смотрела в пол.
*«Теперь — про квартиру.*
*Квартира — двухкомнатная, на улице Горького, пятьдесят шесть квадратных метров, четвёртый этаж. Рыночная стоимость — примерно четыре миллиона триста тысяч.*
*Папа и я купили её в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. За тридцать две тысячи рублей. Это были все наши деньги. Папа работал сварщиком на заводе. Я — на почте. Мы копили семь лет. Семь лет без отпуска, без нового платья, без ресторанов.*
*В этой квартире мы вырастили вас троих. В одной комнате — вы. В другой — мы с папой. Кухня — шесть метров. Ванная — без горячей воды до девяносто второго года.*
*В этой квартире Оля первый раз сказала «мама». Таня первый раз пошла. Люда первый раз нарисовала цветок — на обоях в коридоре. Папа хотел ругаться, а я сказала: «Пусть остаётся. Красиво».*
*Тот цветок до сих пор там. На обоях. Я не переклеивала стену тридцать пять лет, потому что это — Людин цветок.*
*А теперь слушайте внимательно.*
*Я не оставлю квартиру ни одной из вас».*
Ольга вскочила.
— Что?!
— Ольга, сядьте. Дослушайте, — твёрдо сказала нотариус.
*«Я оставляю квартиру вам троим. Но эта квартира — не стены. Не квадратные метры. Не четыре миллиона триста тысяч.*
*Эта квартира — это тридцать пять лет нашей жизни. Папиной и моей. Это Новый год, когда у нас сгорела ёлка и папа выбежал в трусах на мороз. Это ночи, когда у Тани был круп, и мы по очереди дышали над ней паром. Это Олины первые двадцать пять рублей зарплаты, которые она принесла и положила на стол: «Мам, это вам». Это Людины рисунки на обоях.*
*Можете продать. Можете поделить деньги. Но я прошу одного: примите это решение вместе, сидя в этой квартире. За одним столом. Как сёстры».*
Три сестры замерли.
*«Квартиру я завещаю всем троим. Поровну. Вы можете продать её и поделить деньги. А можете не продавать. Можете приходить сюда по воскресеньям, как раньше. Пить чай, есть пельмени, смотреть на Людин цветок на обоях. Это ваше решение. Но примите его вместе.*
*Но прежде чем решать про квартиру — дочитайте до конца. Каждой из вас я оставляю кое-что отдельное».*
---
Валерия Ильинична достала из конверта три маленьких конверта. На каждом — имя.
— Ольге.
Ольга открыла дрожащими руками.
Внутри — ключ. Старый, латунный. И записка:
*«Оля. Это ключ от нашего гаража на Новосёлов. Папа его построил своими руками в семьдесят пятом. Ты не знаешь, но в гараже — не машина. Там папин сундук. Он просил отдать тебе. Открой его. Только не при сёстрах — ты поймёшь, почему».*
— Татьяне.
Татьяна открыла.
Внутри — банковская карта. Обычная, сберовская, зелёная. И распечатка с балансом.
*«Таня. После папиной смерти я стала откладывать с пенсии. Каждый месяц, по чуть-чуть. По две, по три тысячи. Себе ничего не покупала — одно пальто носила десять лет. Папа говорил, когда ещё был жив: «Надо накопить Таньке на квартиру, она же одна осталась». Он не успел. Я продолжила. Двадцать лет. На счету — восемьсот семьдесят тысяч рублей. На квартиру не хватит. Но на начало новой жизни — должно».*
Татьяна зажала рот ладонью.
— Мама... Мамочка...
— Людмиле.
Людмила открыла конверт. Внутри — сложенный лист. Она развернула.
Рисунок. Карандашный. Цветок на стене. Тот самый — нарисованный трёхлетней Людой на обоях тридцать пять лет назад. Только этот рисунок был сделан не Людой.
Его нарисовал папа. Копию. Для неё.
И подпись: «Людочке от папы. Самый красивый цветок в мире».
*«Люда. Ты всегда молчала. Ты никогда ничего не просила. Ты приходила ко мне каждый вечер после работы. Варила кашу. Мыла полы. Заклеивала мне давление пластырем. Ты — единственная из трёх, кто ни разу не спросил про квартиру. Ни разу.*
*Я не оставляю тебе квартиру, потому что ты и так получила от меня самое дорогое — время. Два года. Каждый вечер. Семьсот тридцать вечеров, которые ты провела со мной. Это дороже любой квартиры.*
*Но кое-что я тебе всё-таки оставляю. Рисунок, который папа нарисовал за неделю до смерти. Он сидел в больнице, еле держал карандаш, и рисовал этот цветок. Для тебя. Потому что ты была его любимицей. Ты не знала? Теперь знаешь.*
*Я люблю вас троих. Одинаково. Без остатка. И моя последняя просьба — простите друг друга. Вы не три наследницы. Вы — три сестры. Это важнее любой квартиры».*
---
Тишина.
Ольга сидела, глядя на ключ. Из глаз текли слёзы — молча, ровно, как из-под крана.
Татьяна прижимала сберкнижку к груди и раскачивалась взад-вперёд.
Людмила держала рисунок двумя руками. И не плакала. Не могла. Что-то внутри сломалось — или, наоборот, склеилось — и слёзы не шли.
Первой заговорила Ольга.
— Я... десять лет с вами не разговаривала. Из-за квартиры. — Она рассмеялась сквозь слёзы. — Десять лет. А мама всё это время откладывала по три тысячи с пенсии и ждала, когда мы соберёмся вместе.
— Она знала, что мы соберёмся только после её смерти, — тихо сказала Татьяна. — Потому что при жизни мы не собрались бы.
— Как мы могли... — Ольга закрыла лицо руками. — Мне пятьдесят один год. Моя мать умерла! И последние десять лет я видела её по вторникам. По расписанию. Как... как визит к стоматологу!
— А я — по четвергам, — прошептала Татьяна. — Как поход в «Пятёрочку» за продуктами.
Людмила подняла голову.
— Я приходила каждый вечер.
Две сестры посмотрели на неё.
— Люда... — Ольга подошла. — Ты правда приходила каждый вечер?
— Семьсот тридцать вечеров. Мама считала. А я не считала. Просто приходила.
— Почему ты никогда не рассказывала?
— Вы не спрашивали. Вы десять лет не звонили мне.
Тишина обрушилась, как стена.
Ольга стояла посреди нотариальной конторы и впервые за десять лет посмотрела на младшую сестру. На тихую Люду, которая всегда молчала. Которая никогда ничего не просила. Которая семьсот тридцать вечеров сидела рядом с умирающей матерью — пока старшие сёстры делили квартиру в воображении.
— Люда. — Ольга протянула руки. — Прости меня.
Людмила посмотрела на неё. Потом на Татьяну. Потом — на рисунок цветка.
— Мама просила простить. Папа рисовал цветы. А я... я просто хочу, чтобы мы снова стали сёстрами.
Ольга обняла её. Татьяна подошла и обняла обеих.
Три женщины стояли посреди нотариальной конторы города Рязани и плакали. Не из-за квартиры. Не из-за денег. Из-за десяти потерянных лет, которые никакая квартира не вернёт.
Валерия Ильинична тихо вышла из кабинета и закрыла дверь. Достала платок. Вытерла глаза.
За тридцать лет нотариальной практики она видела всякое. Но впервые завещание было написано не для того, чтобы разделить имущество.
А для того, чтобы соединить людей.
---
Вечером Ольга открыла гараж на Новосёлов. Папин сундук стоял в углу, накрытый старым одеялом.
Внутри — сорок три тетради. Папиным почерком. Дневники. С тысяча девятьсот семьдесят третьего года по две тысячи шестой.
Ольга открыла последнюю.
Запись от двенадцатого марта две тысячи шестого года — за два дня до папиной смерти:
*«Сегодня приходила Люда. Рисовала мне цветок на открытке. Я нарисовал ей тоже. Руки дрожат, получился кривой. Но Людочка сказала: «Папочка, это самый красивый цветок в мире».*
*Мне повезло. У меня три дочери. Три цветка. Три причины жить.*
*Жаль, что они не знают, как сильно я их люблю. Всех троих.»*
Ольга закрыла тетрадь. Позвонила Татьяне.
— Тань, ты можешь завтра приехать? С Людой? Мне нужно вам кое-что показать.
— Конечно. Во сколько?
— В любое время. Я никуда не спешу. Я уже десять лет спешила — хватит.
---
На следующее воскресенье три сестры сидели в квартире на улице Горького. В маминой квартире. Той самой.
Пили чай из маминых чашек. Ели пельмени — мамины, по маминому рецепту (Люда помнила наизусть).
На стене в коридоре — цветок. Нарисованный трёхлетней Людой. Выцветший, но видный.
— Знаете что, — сказала Ольга. — Давайте не продавать. Пусть остаётся. Наша. Общая. Будем приходить по воскресеньям. Как мама просила.
— А как же коммуналка? — спросила Татьяна.
— На троих разделим. Потянем.
Людмила молча пила чай и улыбалась. Как всегда — молча.
Но в этот раз молчание было тёплым.
---
Скажите: есть ли у вас в семье конфликт, который длится годами? Из-за квартиры, наследства, старой обиды? Может, пришло время позвонить первым? Напишите в комментариях — иногда чужая история помогает сделать свой первый шаг.