В просторных залах Летнего дворца царило веселье. Петр I, смехом утопая, хлопал ладонью по столу, а напротив него стоял невысокий мужчина в потертом кафтане, скромно опустив глаза. Никто не мог предположить, что этот неприметный шут через несколько лет окажется в холодном каземате Петропавловской крепости, а его имя станет символом народной мудрости и одновременно примером драматического падения.
Весной 1720 года Иван Балакирев находился на вершине своего влияния. Только что он преподал урок высокомерному вельможе, и царь, ценивший острое слово не меньше меча, был в восторге. — Ну, Иван, — прогудел Петр, — удружил! Этот павлин теперь месяц из покоев носа не высунет. Придворные захихикали, но Балакирев лишь едва заметно усмехнулся: за годы службы он понял, что самые громкие смешки часто скрывают злобу и зависть.
И правда, завидовать было чему. В отличие от обычных скоморохов, он превращал шутовство в искусство, острые словечки поражали точнее стрел, а мудрые притчи заставляли задуматься даже самого царя. Но легкость его выходок была обманчива: по ночам Иван часами выстраивал каждую шутку, каждый жест, готовя молниеносный удар словом.
Сегодня мишенью должен был стать князь Меншиков, чьи наглость и казнокрадство давно требовали урока. Путь Балакирева к придворной славе начался задолго до этих дней, когда судьба свела его с Виллимом Монсом, братом бывшей возлюбленной Анны Монс. Монс разглядел в Иванe не просто шутника, а психолога, способного тонко играть на людских душах.
От монастырского служки до царского шута Балакирев проделал извилистый путь: служба в Преображенском полку, звание прапорщика, затем вынужденная отставка из-за болезни. Монс предложил ему новую роль — быть шутом особого склада, который не только развеселит царя, но и сможет сказать правду так, чтобы она не ранила слух. Это предложение стало одновременно триумфом и проклятием.
И вот Балакирев вновь готовил проделку. На празднование победы флота он прибыл с необычным разрешением от Петра — следить за мухами. На следующий день, среди пышных столов и зеркал павильона, он размахивал плетью, отгоняя насекомых и одновременно превращая в фарс самодовольное величие Меншикова. Последний удар пришелся по венецианскому зеркалу, отражавшему тщеславие князя. Петр, увидев разбитое зеркало, понял намёк и распорядился провести ревизию расходов Меншикова.
Но слава Балакирева обернулась ловушкой. Монс, поднявшийся до камергерства при Екатерине I, вовлек шута в тайные переписки с императрицей. Однажды, случайно став свидетелем их встречи, Балакирев оказался в положении заложника чужой страсти. Когда до Петра дошли сведения о переписке, шут был арестован, допрошен в Петропавловской крепости и подвергнут наказанию — шестидесятиты ударов батогами и ссылка в Рогервик, где каторжники добывали гранит.
Лишь смерть Петра в 1725 году принесла ему прощение, и Балакирев вернулся в Петербург, но был уже другим человеком. Его остроумие притупилось, взгляд потускнел. При Анне Иоанновне он ненадолго вернулся к своему ремеслу, но уже не в том блеске, который прославил его при Петре. Последний раз он появился на торжестве семьи Биронов и Меншиковых — символично, ведь именно эту семью он когда-то ловко высмеивал.
Смерть настигла его при Анне Иоанновне, но образ Балакирева остался живым в народной памяти. В XVIII веке распространились «Анекдоты о Балакиреве», где шут превратился в народного заступника, разоблачавшего казнокрадов, защищавшего бедных и умевшего говорить правду даже царю. Его наследие продолжалось и при Павле I, когда потомки Балакирева получили милость императора, несмотря на строгие дворцовые правила. Так шутовское искусство стало символом того, как правда, облечённая в юмор, может достучаться до самых высоких палат.
Если понравилась статья, поддержите канал лайком и подпиской, а также делитесь своим мнением в комментариях.