Начало двадцатого века, затерянный на краю империи городок Троицкосавск. Страну еще не охватило пламя революции, но здесь, в предгорьях, тени были гуще, а древние суеверия — сильнее любой власти.
Свадебный кортеж двигался из ближайшего села в город для венчания. Дорога вилась между молчаливых, поросших чахлым лесом сопок, петляя обрывами Впереди, словно призрачное видение, катила нарядная белая повозка с женихом, невестой и кучером. Ее тянул породистый рысак вороной масти, чья шерсть отливала синевой под хмурым небом. До ровной дороги оставалось несколько поворотов.
И вдруг конь взметнул головой, закатил глаза, так что стали видны кровавые белки. Его стало мотать из стороны в сторону, будто невидимая сила рвала вожжи. Кучер, орудуя кнутом и уздой, лишь сильнее вгонял животное в исступление. С уголков лошадиных глаз потекла алая струйка, пасть запенилась кроваво-розовой пеной. Повозка, скрипя и подпрыгивая, неслась уже не по воле кучера, а словно ведомая чьей-то незримой рукой. На самом крутом вираже, там, где обрыв зиял черной пастью, рысак в последний раз взвыл — звук, непохожий на лошадиный, — и рванул в пропасть. От белой повозки и тех, кто был в ней, не осталось ничего, кроме тишины, вновь опустившейся на ущелье.
А за несколько часов до этого жуткого финала, когда кортеж собирался у околицы, к молодым подошла старуха-травница. Ее сторонилась вся деревня, шептались, что она знается с нечистой силой, бормочет с пустотой. Старуха, не говоря ни слова, протянула жениху грязный холщовый мешок. Парень, смущенно усмехнувшись, сунул руку внутрь и нащупал что-то жесткое и холодное. Он выдернул руку, а в пальцах его замерзший, остекленевший взгляд отрубленной козлиной головы. С отвращением швырнув ее прочь, жених обернулся к старухе, но та уже хохотала — сухим, трескучим смехом, будто ломаются кости.
— Вот вам мой свадебный подарочек, — проскрежетала она. — Возьмете старуху с собой? Куда мне присесть?
— Для тебя здесь места нет! — выкрикнул жених, сгорая от гнева и внезапного страха.
Старуха лишь качнула головой, бросила под ноги молодоженам горсть истолченной в пыль травы. Пахнуло сыростью, прелью и медью. Пока пара отряхивалась, к ним подбежала, задыхаясь, бабушка невесты.
— Осторожней вы с ней! — зашептала старушка, бросая вокруг пугливые взгляды. — Она не просто колдовством промышляет… она дверь открывает. Если что странное заметите — не трогайте. И если меж ваших ног зверь какой пробежать попытается — уж сделайте что надо, не дайте! Иначе… иначе хуже смерти будет.
Родственники поспешно увели взволнованную старушку. Мать невесты, смущенно улыбаясь, просила прощения: «Не в себе она, старенькая уж очень». Молодые, опьяненные своим днем, постарались забыть этот дурной знак. Но едва они направились к повозке, из-за плетня с пронзительным, почти человеческим визгом вылетела огромная черная свинья. Она пронеслась точно между ног жениха, сбив его с ног, и исчезла в переулке. Жених поднялся, бледный, в глазах читался немой вопрос и ужас. Невеста молча сжала его руку. Они тряхнули головами, выгоняя дурные мысли. Какое может быть горе в день такой радости?..
…Именно поэтому это место зовется Свадебный поворот, — закончила свой рассказ моя бабушка.
— А почему на ограждении там лежат цветы? — спросил я, придвигаясь ближе.
— С тех самых пор каждая свадьба приезжает туда, — тихо ответила бабушка. — Кладут цветы. В память о тех, кто погиб… и в задабривание. Чтобы незримое, что бродит там, в ущелье, миновало их дорогу.
— А что стало с той старухой? — прошептал я.
Бабушка долго молчала, глядя окно.
— Разгневались на нее люди. Дом ее сколотили наглухо да подпалили. А изнутри не крик, не мольба — лишь тот же хохот доносился, сухой да чужой. И когда огонь к крыше подобрался, из трубы черным вихрем вырвалась стая воронья… А наутро во всем селе скот полег. Не от болезни, нет. Как будто жизнь из него вытянули. Село после того зачахло, люди разъехались или померли. Теперь и названия того нет на картах. Будто и не стояло там ничего. Будто сама земля его поглотила.
Мы как раз проезжали тот самый поворот на стареньком автобусе, следовавшем из Кяхты в Чикой. Я прижался к холодному стеклу. На склоне у обрыва действительно алели пятна увядающих цветов и лент. А между сосен внизу, мне показалось, я увидел силуэт призрачной повозки, на мгновение мчавшейся с нами рядом. Я резко уткнулся в бабушкино плечо.
Впереди меня ждали летние каникулы у бабушки в деревне. Но теперь я знал, что тишина в этих лесах — обманчива, а тени хранят память куда крепче, чем живые.