Странное это чувство — когда земля под ногами кажется твёрдой, а на самом деле ты уже летишь в пропасть, просто ветер ещё не засвистел в ушах. Я нашла эту бумажку случайно, когда искала в ящике комода гарантийный талон на свою старую «Никоновскую» вспышку. Вспышка барахлила, а мне завтра нужно было снимать свадьбу в Листвянке — на самом берегу Байкала, где свет капризный, как капризен и сам наш иркутский характер.
Вместо талона в руки скользнул узкий листок термобумаги. Банковский чек. Сумма — сорок восемь тысяч рублей. Перевод частному лицу, некой «Марии С.». Дата — позавчерашнее число.
Внутри что-то тихонько звякнуло, как надтреснутый хрусталь. Сорок восемь тысяч. Ровно столько, сколько Алексей «недосчитался» в семейном бюджете в прошлом месяце, объяснив мне, что на работе урезали премию, и теперь нам придётся «затянуть пояса». Под «затягиванием поясов» всегда подразумевались только мои расходы.
— Тая, ты скоро? Мама уже два раза звонила, вареники остывают! — голос мужа донёсся из коридора. Он был бодр, свеж и совершенно спокоен.
Я быстро засунула чек в карман джинсов. Руки слегка подрагивали. Мы жили с Алексеем семь лет. Семь лет, за которые я постепенно превратилась из востребованного фотографа в «жену при муже». Сначала он убедил меня, что коммерческая съёмка — это несерьёзно, «беготня с камерой», потом аккуратно взял под контроль все счета. «Тебе так будет проще, Таечка, я сам всё оплачу, зачем тебе забивать голову цифрами?» — ворковал он. И я, дура, верила. Верила, пока не поймала себя на том, что прошу у него три тысячи на новый фильтр для объектива, а он морщится, будто я требую у него почку.
Знаете, что самое обидное в финансовой зависимости? Не отсутствие денег как таковых. А то унизительное чувство, когда ты должен обосновать покупку каждой пачки колготок человеку, который в это время покупает себе коньяк по цене твоего рабочего дня.
Дом Нины Андреевны встретил нас запахом тяжёлых штор и тех самых вареников с вишней, которые она считала верхом кулинарного искусства. Свекровь, женщина монументальная и строгая, как памятник Александру III на набережной, сидела во главе стола.
— Садитесь уже, — она даже не улыбнулась. — Таисия, ты опять бледная. Совсем за собой не следишь. Алёшенька говорит, ты всё по своим съёмкам бегаешь, а в доме — хоть шаром покати.
— Мам, не начинай, — лениво бросил Алексей, накладывая себе сметану. — Тая старается. Просто у неё приоритеты... специфические. Кстати, Тая, я сегодня смотрел выписку по твоей карте. Что это за трата в магазине фототехники? Шесть тысяч? Мы же договаривались — все крупные покупки только после обсуждения.
Я замерла с вилкой в руке. Шесть тысяч. Это была предоплата за ремонт объектива, которую я внесла из тех небольших денег, что мне удалось отложить с частного заказа, сделанного втайне от него.
— Это был необходимый ремонт, Лёш. Без него я не смогла бы завтра работать, — я старалась, чтобы мой голос звучал ровно.
— Работать? — Нина Андреевна отложила салфетку. — Твоя работа, Тая, — это баловство. Она приносит одни убытки. Алёша тянет ипотеку, содержит этот дом, а ты... Ты даже на стол помочь накрыть не можешь нормально.
— Кстати об ипотеке, — я посмотрела прямо в глаза мужу. — Лёша, а кто такая Мария С.? Я нашла чек на сорок восемь тысяч.
В комнате повисла тишина. Такая звенящая, что было слышно, как на кухне капает кран. Алексей не побледнел. Нет, он медленно положил вилку, и его лицо приобрело то самое выражение «праведного гнева», которое я научилась бояться.
— Ты рылась в моих вещах? — тихо, с угрозой спросил он.
— Я искала гарантийный талон. Алексей, сорок восемь тысяч — это наш платёж за два месяца. Откуда такие переводы?
— Это деловые отношения, которые тебя не касаются! — он вдруг сорвался на крик, стукнув ладонью по столу. — Ты живёшь в моей квартире, ешь на мои деньги, и ещё смеешь допрашивать меня? Твоя доля в этом доме — ноль, Таисия! И в моих делах — тоже ноль! Запомни это раз и навсегда. Если тебе что-то не нравится — дверь там. Но учти, ты уйдёшь в том, в чем стоишь. Камера, кстати, тоже куплена в браке, так что юридически она наполовину моя. А учитывая, сколько я в тебя вложил...
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот нежный парень, который когда-то носил мой тяжёлый штатив и шептал, что я — самый талантливый человек на свете? Передо мной сидел чужой, злой мужчина, уверенный в своей полной безнаказанности.
Нина Андреевна подлила ему чаю.
— Вот видишь, Алёшенька, я всегда говорила — неблагодарная она. Ты ей всё, а она тебе — подозрения. Ешь, сынок, не расстраивайся. А ты, Тая, иди в ванную, умойся. Лицо красное, некрасиво.
Я вышла из-за стола. Меня не трясло, нет. Внутри было странное оцепенение, как будто я смотрела кино про чью-то чужую, очень некрасивую жизнь. В кармане лежал телефон. Я заперлась в ванной и дрожащими пальцами ввела номер телефона из того самого чека в поисковик мессенджера.
На аватарке была молодая женщина. Красивая, с грустными глазами. Мария. Подпись в профиле: «Счастье в мелочах».
Я знала, что Алексей часто задерживается «на объектах» — он работал инженером в крупной строительной компании. Или говорил, что работает. В Иркутске все друг друга знают через одно рукопожатие. Я написала короткое сообщение: «Мария, здравствуйте. Я жена Алексея. Нам нужно поговорить о переводе в 48 тысяч. Завтра в полдень в „Литературном кафе“. Буду ждать».
Она ответила через пять минут. Всего одно слово: «Приду».
Весь вечер я провела, собирая свою технику. Алексей не разговаривал со мной, демонстративно листая ленту в телефоне на диване. Он был уверен — я никуда не денусь. Куда мне идти? Родителей нет, подруги давно отсеяны его заботливой рукой, денег на счету — кот наплакал.
Но он забыл об одном. Я — фотограф. Моя работа — замечать детали, которые другие пропускают. И последние три года я не только снимала свадьбы. Я потихоньку, по крупицам, собирала свою собственную «выписку».
Когда я ложилась спать на самом краю кровати, стараясь не касаться его плеча, я думала о том, что завтрашний день либо уничтожит меня окончательно, либо даст шанс на спасение.
Самое страшное — это не когда тебя предают. Самое страшное — это когда ты понимаешь, что человек, которому ты доверяла, никогда не существовал. Это была просто маска. И сейчас она окончательно треснула.
Утром Алексей ушёл, даже не попрощавшись. Я оделась, взяла сумку с камерой — свой единственный инструмент и оружие — и поехала в центр. Кафе было почти пустым. Я заказала кофе и села у окна, глядя на прохожих, кутающихся в шарфы от пронизывающего ветра с Ангары.
В 12:05 дверь колокольчик звякнул, и в зал вошла она. Та самая женщина с аватарки. Она выглядела измученной. На ней было пальто, явно купленное несколько лет назад, но очень чистое и аккуратное. Она огляделась и направилась к моему столику.
— Таисия? — голос её слегка дрожал.
— Да. Садитесь, Мария. Хотите кофе?
Она покачала головой и сразу положила на стол свой телефон. На экране была открыта переписка. С Алексеем. Но это не были любовные послания.
— Вы думаете, я его любовница? — горько усмехнулась она. — Если бы. Я — та дура, которая три года назад продала ему свою долю в наследственной квартире, а он до сих пор не выплатил мне и половины. И эти сорок восемь тысяч... это он отдал долг за прошлый квартал. Под угрозой суда.
Я смотрела на неё, и пазл в моей голове начал складываться совсем не так, как я ожидала.
— Подождите... О какой квартире речь? У нас ипотека на нашу квартиру, мы за неё платим...
Мария посмотрела на меня с искренним сочувствием.
— Девушка, я не знаю, за что вы там платите. Но дом, в котором живёт его мать, Нина Андреевна... Половина этого дома принадлежала моему отцу. Алексей выкупил её по документам три года назад. Только денег я почти не видела. Он кормит меня «завтраками» и говорит, что у его жены — то есть у вас — серьёзные проблемы со здоровьем, и все деньги уходят на ваши операции.
Внутри меня всё похолодело. Мои операции? Я была здорова как бык, если не считать вечной усталости.
— Он сказал вам... что я больна? — прошептала я.
— Да. Он даже чеки показывал. На оплату клиник, на лекарства... Огромные суммы. Я поэтому и не подавала в суд, жалко было вас. Он так рыдал у меня на кухне, говорил, что вы — его единственная любовь, и он готов на всё, чтобы вас спасти...
Я достала из сумки папку. Ту самую, которую прятала в банковской ячейке, ключ от которой хранила в старом футляре для фильтров.
— Мария, — сказала я, и мой голос вдруг стал твёрдым, как лёд на Байкале в январе. — У меня нет операций. У нас нет ипотеки — эта квартира была куплена на деньги от продажи дома моей бабушки, ещё до брака, но Алексей убедил меня оформить на него доверенность для «упрощения сделки». А теперь давайте посмотрим, куда на самом деле уходили эти деньги. И почему ваш «несчастный» должник вчера кричал мне, что моя доля в этой жизни — ноль.
Мы просидели в кафе три часа. И чем больше мы говорили, тем яснее становилось: Алексей — не просто изменник или жадина. Он — профессиональный манипулятор, который построил вокруг себя империю из лжи, используя нас обеих как ресурс. Но он совершил одну роковую ошибку.
Он недооценил женщин, которых считал своей собственностью.
Мария сидела напротив меня, и я видела, как её пальцы нервно теребят край старой замшевой сумки. Мы только что обсудили то, что Алексей скрывал от нас обеих годами. Оказалось, мой «заботливый» муж не просто платил ей крохи — он убедил её, что я умираю от редкого заболевания крови, и каждый лишний рубль, вырванный из её законной доли за дом свекрови, — это ещё один день моей жизни.
— Он приносил мне распечатки счетов из онкоцентра, — тихо сказала Маша, глядя в чашку с остывшим чаем. — Печати, подписи... Я ведь плакала по ночам, Тая. Думала: господи, какая молодая женщина, фотограф, вся жизнь впереди, а тут такая беда. Я даже хотела отказаться от оставшегося долга, когда он сказал, что вам нужна операция в Корее.
Я слушала её, и в груди становилось тесно. Знаете, это как в старом фотоаппарате — когда плёнка застревает и начинает гореть под лучами лампы. Запах гари, дым и понимание, что кадр испорчен навсегда.
— Маша, у меня никогда не было рака. Я вообще в больнице последний раз лежала, когда аппендицит вырезали в школе, — я достала свой планшет и открыла папку с документами. — Посмотрите сюда. Это выписки по моему счёту, к которому у него был доступ. Он не платил за моё лечение. Он переводил эти деньги на какой-то закрытый инвестиционный счёт. И судя по суммам, там уже накопилось достаточно, чтобы выкупить три таких дома, как у его матери.
Мы склонились над экраном. Чем больше мы сопоставляли даты его «задержек на работе» и моих «дорогих лекарств» с датами её звонков и требований долга, тем страшнее становилась картина. Алексей не просто жадничал. Он выстраивал идеальную систему, где две женщины, каждая по-своему, чувствовали себя виноватыми перед ним и обязанные ему.
— Нам нужно в банк, — я решительно захлопнула планшет. — И к нотариусу. У меня есть доверенность, которую я подписала ему три года назад, когда мы «покупали» квартиру. Я тогда была в такой эйфории — муж, семья, своё гнездо... Я даже не читала, что подписываю.
— Тая, вы понимаете, что он сделает, когда узнает? — Маша посмотрела на меня с неподдельным страхом. — Он ведь... он ведь не просто так это всё строил. Он очень убедителен. Он заставит всех поверить, что это вы — мошенница.
— Пусть попробует, — я встала, поправляя ремень своей тяжёлой сумки. — Фотограф — это человек, который ловит свет. Но иногда, чтобы увидеть правду, нужно просто включить вспышку в полной темноте.
Следующие три часа превратились в безумный марафон по кабинетам. Мне повезло — в банке работала Леночка, которую я когда-то снимала на её выпускной. Она помогла мне получить расширенные выписки без лишних вопросов.
Когда я увидела документы, у меня перед глазами всё поплыло. Квартира, в которой мы жили семь лет, та самая «наша ипотечная крепость», была оформлена на... Нину Андреевну. На мою свекровь. Алексей просто заставил меня платить «взносы» на карту матери, называя это ипотекой, а на самом деле мы просто дарили эти деньги его маме. Мои деньги. Деньги от продажи бабушкиного наследства, которые ушли как первый взнос.
Я вышла на улицу, и холодный иркутский ветер хлестнул меня по лицу. Хотелось кричать. Хотелось упасть прямо здесь, на грязный снег, и выть от того, какой слепой я была. Семь лет жизни. Семь лет доверия. И всё это время я была просто удобным банкоматом с функцией домработницы.
— Вы как? — Маша тронула меня за плечо.
— Я в порядке, — я выдохнула облачко пара. — Маша, у вас остались те «счета из клиник», которые он вам показывал?
— Да, он оставил мне копии, чтобы я «понимала сложность ситуации».
— Прекрасно. Завтра у Нины Андреевны день рождения. Она собирает всех родственников. Весь цвет их «порядочной» семьи. Вы придёте со мной.
— Я боюсь, Тая.
— Не бойтесь. Теперь нас двое. А он — один.
Вечером я вернулась домой. В квартире было тихо. Алексей сидел на кухне и пил чай, листая что-то в ноутбуке. Когда я вошла, он даже не поднял головы.
— Опять шлялась где-то? — буднично бросил он. — На ужин ничего нет. Мама звонила, жаловалась, что ты ей даже не перезвонила по поводу завтрашнего меню. Она хочет, чтобы ты сделала ту запеканку с сёмгой. Дорогая, конечно, но у мамы юбилей, можно и потратиться.
Я молча прошла в спальню и начала выкладывать технику на кровать. Объективы, вспышки, аккумуляторы... Мои молчаливые свидетели.
— Ты меня слышишь? — Алексей зашёл в комнату, прислонившись к косяку. — Тая, что с тобой? Ты какая-то странная сегодня. Опять свои творческие кризисы? Пойми, мне сейчас не до твоих капризов. На работе завал, с ипотекой проблемы...
— С ипотекой? — я медленно повернулась к нему. — С той самой, которой не существует, Лёш?
Он замер. На долю секунды в его глазах промелькнула паника, но он тут же взял себя в руки. О, он был мастером перевоплощений.
— Что ты несешь? — он усмехнулся, но смех вышел сухим. — Переутомилась? Я же говорил тебе — бросай ты эту беготню с камерой, совсем мозги набекрень. Какая ипотека не существует? Мы за неё каждый месяц по сорок тысяч отстегиваем.
— Мы платим твоей матери, Лёша. За квартиру, которая оформлена на неё. А мои деньги от бабушкиного дома стали «первым взносом» за её комфортную старость. Я сегодня была в банке.
Алексей медленно выпрямился. Его лицо, ещё минуту назад маска озабоченного мужа, начало меняться. Глаза сузились, губы превратились в тонкую нить.
— И что ты там забыла, в банке? — его голос стал тихим и очень опасным. — Кто тебе дал право совать свой нос в дела, которые ты не понимаешь?
— Я понимаю достаточно, чтобы знать — я не больна раком. И Марии С. ты должен гораздо больше, чем сорок восемь тысяч.
Он сделал шаг ко мне. Я не отступила. Знаете, в этот момент я вдруг почувствовала такую удивительную ясность, какой не было никогда.
— Ты... — он зашипел, его лицо перекосилось от ярости. — Ты, мелкая дрянь! Ты думаешь, ты что-то раскопала? Да кто тебе поверит? Ты — истеричка, которая возомнила себя великим художником. Ты без меня — никто! У тебя нет ни жилья, ни денег, ни будущего. Я вышвырну тебя завтра же, и ты будешь побираться со своей камерой на набережной!
Это была его первая стадия. Отрицание и нападение. Он кричал, обвиняя меня в неблагодарности, в том, что я «разрушаю семью» своими подозрениями. Он швырнул стакан с водой об пол, и осколки брызнули мне на кроссовки.
— Убирайся из моего дома! — орал он. — Прямо сейчас! И попробуй только вякнуть кому-то свою чушь — я оформлю тебе справку из психушки за пять минут. У меня везде связи, Тая! Ты — пустое место! Твоя доля здесь — ноль!
Он схватил меня за плечо, пытаясь вытолкать из комнаты. Я почувствовала острую боль, но не вскрикнула.
— Лёша, — я посмотрела ему прямо в зрачки. — Завтра на юбилее твоей матери будут все. И твой начальник, Виктор Степанович, тоже будет. Как ты думаешь, что он скажет, когда узнает, что его лучший инженер подделывает счета медицинских клиник, чтобы обманывать наследников?
Он замер. Его рука на моем плече ослабла. Это была вторая стадия. Атака сменилась замешательством.
— Что... какой начальник? Ты не посмеешь, — его голос дрогнул.
— Посмею. Маша уже подготовила все документы. И оригиналы твоих «отчетов о моем лечении» тоже у неё.
Алексей попятился. Он тяжело опустился на кровать, ту самую, на которой я годами засыпала, веря его лжи. Он закрыл лицо руками.
— Тая... Таечка, ну зачем ты так? — его голос вдруг стал мягким, заискивающим. Началась третья стадия. Торг. — Ну да, ну с квартирой так вышло... Мама настояла, она боялась, что ты меня бросишь, и я останусь ни с чем. Я же для нас старался! Чтобы у нас был фундамент! Чтобы дети потом...
— Дети, Лёша? Которых ты не хотел, потому что «я слишком слаба после курсов химии», которых у меня не было?
— Я боялся тебя потерять! — он вскинул голову, и в его глазах стояли фальшивые слезы. — Я запутался. С Машей этот долг... я всё отдам, честное слово! Давай завтра ничего не будем говорить? Юбилей же у мамы, ей плохо станет. Мы сядем, всё обсудим, я перепишу на тебя долю в квартире, клянусь! Только не позорь меня перед Виктором Степановичем, мне же повышение обещали...
Я смотрела на этого человека — взрослого, сильного мужчину, который сейчас буквально ползал передо мной на коленях в моральном смысле. И мне было не жалко его. Мне было противно. Как будто я случайно заглянула под старый, гнилой пень и увидела там копошащихся насекомых.
— Завтра, Лёша, — сказала я, собирая камеру в кофр. — Завтра мы всё обсудим. При всех.
Я не стала собирать вещи. Зачем? Этот дом всё равно никогда не был моим. Я просто взяла свою сумку с техникой, ноутбук и папку с документами.
— Куда ты? — он вскочил, преграждая мне путь. — Тая, не дури! Куда ты пойдешь на ночь глядя?
— К той, кого ты называл «стервой-шантажисткой», — я оттолкнула его руку. — Маша меня ждёт. У неё есть лишняя кровать и очень много вопросов к твоему «честному» слову.
Я вышла из квартиры, и звук захлопнувшейся двери отозвался в моей голове финальным щелчком затвора. Впереди была ночь подготовки. Мы с Машей полночи сидели над её кухонным столом, раскладывая бумаги. Это была настоящая стратегия.
— Вы уверены, что хотите сделать это завтра? — спросила Маша, наливая мне крепкий кофе.
— Более чем. Нина Андреевна очень гордится своим «идеальным сыном». Пришло время показать ей истинное лицо её сокровища. И вернуть то, что принадлежит нам.
Знаете, что я поняла той ночью? Справедливость — это не когда злодей в тюрьме. Справедливость — это когда ты перестаешь чувствовать себя виноватой за то, что тебя обманули.
Завтра в два часа дня в ресторане «Золотой лев» должен был начаться банкет. Алексей заказал лучший стол. Он всегда любил пускать пыль в глаза. Он не знал, что эта пыль завтра превратится для него в бетонную плиту.
Ресторан «Золотой лев» сиял позолотой и хрусталём, как старая шкатулка с поддельными драгоценностями. Нина Андреевна в платье цвета переспелой вишни и жемчугах восседала в центре длинного стола. Алексей суетился рядом, поправляя салфетки и натянуто улыбаясь гостям. Он выглядел так, будто проглотил шпагу: спина прямая, а в глазах — загнанный блеск.
Когда мы с Машей вошли в зал, музыка на мгновение показалась мне тише. Я была в своём рабочем чёрном костюме, с кофром через плечо. Маша — в строгом синем платье, которое мы купили ей сегодня утром на те самые «отложенные» деньги.
— Таисия? — голос свекрови дрогнул, когда она увидела нас. — А это кто? И почему ты в таком виде? Сегодня же праздник!
Алексей дёрнулся, его лицо пошло пятнами. Он быстро подошёл к нам, пытаясь перехватить меня за локоть.
— Тая, уходи. Мы же договорились... — зашипел он мне на ухо. — Маша, какого чёрта вы здесь делаете? Я же сказал, деньги будут в понедельник!
— В понедельник, Лёша, наступит совсем другая жизнь, — я громко, чтобы слышали соседи по столу, высвободила руку. — Виктор Степанович, добрый день! Извините за опоздание, готовила специальный подарок для нашей именинницы.
Начальник Алексея, грузный мужчина с умными глазами, кивнул мне. Он знал меня как хорошего фотографа, я не раз снимала их корпоративные праздники.
— Подарок? Это интересно, — пробасил он. — Алексей говорил, вы в последнее время... приболели. Рад видеть вас в добром здравии.
Алексей побледнел так, что стал прозрачным. Он открыл рот, но звука не последовало. Только желваки заходили на скулах.
Знаете, есть такой особый звук — когда тишина в зале становится такой плотной, что её можно резать ножом. Все гости замерли, глядя на нас.
Я подошла к проектору, который уже был установлен в зале для показа семейных фотографий. Мои руки не дрожали. Я вставила флешку.
— Нина Андреевна, — сказала я, поворачиваясь к свекрови. — Вы всегда говорили, что ваш сын — ваша гордость. Что он тащит на себе всю семью, спасает меня от смертельной болезни и успевает платить за ваш прекрасный дом.
— Тая, не смей! — Алексей бросился к аппаратуре, но Маша преградила ему путь, выставив перед собой папку с документами.
— Не трогай её, Алексей, — твёрдо сказала она. — Или я вызову полицию прямо сюда.
На экране появилось первое изображение. Это была не фотография. Это был скан медицинского заключения с печатью Иркутского онкоцентра. А рядом — письмо из той же клиники, подтверждающее, что документ — грубая подделка.
— Вот это, — я указала на экран, — счета, которые мой муж предъявлял Марии, чтобы не платить долг за ваш дом, Нина Андреевна. Он говорил, что эти деньги идут на мою химиотерапию.
Зал ахнул. Виктор Степанович нахмурился, подавшись вперёд.
— А вот это, — следующий слайд, — банковские выписки. Мои деньги, сорок тысяч ежемесячно, которые я «платила за ипотеку», уходили на ваш личный счёт, Нина Андреевна. Хотя квартира, как выяснилось, уже давно принадлежит вам полностью.
— Это... это недоразумение! — взвизгнула свекровь, хватаясь за сердце. — Алёшенька, что она несёт? Выведите её!
Но Алёшенька не мог пошевелиться. Он стоял, глядя на экран, где сменялись цифры, даты и подписи. Его идеальный мир, построенный на манипуляциях и женском терпении, осыпался, как старая штукатурка.
— Самое интересное в конце, — я нажала на кнопку. — Запись разговора, сделанная вчера вечером. Алексей признаётся, что квартира куплена на мои деньги и оформлена на мать обманом.
Голос Алексея из динамиков звучал чётко: «Да, ну с квартирой так вышло... Мама настояла, она боялась, что ты меня бросишь...».
Виктор Степанович медленно встал из-за стола. Он посмотрел на Алексея так, будто увидел на тарелке таракана.
— Алексей... — начальник покачал головой. — Я готовил приказ о твоём назначении на должность главного инженера филиала. Мне нужны люди с безупречной репутацией. А ты... ты просто мелкий мошенник, обкрадывающий собственных женщин.
— Виктор Степанович, я всё объясню! — Алексей кинулся к нему, но тот просто отодвинул его в сторону.
— Объяснять будешь следователю. Подделка медицинских документов — это уголовная статья. А подделка печатей государственного учреждения — тем более.
В зале поднялся невообразимый шум. Нина Андреевна картинно «упала в обморок», но никто, кроме официантов, к ней не подошёл. Гости шептались, кто-то начал снимать происходящее на телефон.
Я подошла к мужу. Он сидел на стуле, ссутулившись, и смотрел в одну точку. Вся его спесь, вся его власть надо мной испарилась.
— Завтра в десять утра я жду тебя у нотариуса, — тихо сказала я. — Ты подпишешь обязательство о возврате всех средств, которые я внесла за квартиру. Иначе запись и все оригиналы документов уйдут в прокуратуру. Виктор Степанович любезно согласился стать свидетелем наших договорённостей.
Он не ответил. Просто кивнул, не поднимая глаз.
Мы с Машей вышли из ресторана. Воздух на улице казался невероятно вкусным. Свежим, пахнущим близкой весной и свободой.
— Что теперь? — спросила Маша, кутаясь в пальто.
— Теперь — новая жизнь, — я улыбнулась. — Я забираю свою долю деньгами. Куплю небольшую студию в центре. Буду снимать то, что хочу. А вы, Маша, наконец-то получите свой долг. Мы с адвокатом уже всё рассчитали.
— Знаешь, Тая... — Маша посмотрела на меня. — Если бы мне сказали неделю назад, что я буду помогать жене своего «врага», я бы не поверила.
— В этой истории не было врагов среди нас, Маш. Был только один кукловод, который запутался в собственных нитках.
Прошёл год.
Моя студия «Светлая комната» стала одной из самых популярных в городе. У меня теперь нет «ипотеки», зато есть уютная однушка на набережной и вид на Ангару. Маша открыла небольшую кофейню — ту самую, о которой мечтала. Мы иногда пьём там кофе по субботам.
Алексей потерял работу в тот же месяц. Насколько я знаю, он сейчас перебивается случайными заработками и живёт у матери. Нина Андреевна продала тот самый дом, чтобы покрыть долги сына и избежать суда. Говорят, она теперь всем жалуется на «неблагодарную невестку», но её уже никто не слушает.
Знаете, я часто вспоминаю тот вечер в ресторане. Не с болью, а с благодарностью. Если бы не тот чек на сорок восемь тысяч, я бы до сих пор верила, что больна, нища и беспомощна.
Иногда нужно, чтобы твой мир рухнул, чтобы ты наконец заметила — под обломками прятались твои собственные крылья.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
