Ледяной ветер кусал щеки, но Анна не чувствовала холода. В её руках был годовалый Мишка, завернутый в тяжелое шерстяное одеяло, а за полу пальто цеплялась шестилетняя Соня. Они бежали по перрону маленькой станции, название которой Анна едва успела прочитать на обшарпанной табличке.
Всего двенадцать часов назад она была «счастливой женой» столичного бизнесмена Вадима Громова. Женщиной из глянцевого журнала, живущей в особняке за трехметровым забором. Но только Анна знала, что скрывается за этим фасадом. Синяки под шелковыми блузками, которые она научилась искусно гримировать. Звон разбитого бокала, становящийся прелюдией к очередному скандалу. И, самое страшное, — холодный, расчетливый взгляд мужа, в котором не осталось ничего человеческого.
— Мама, мне холодно, — прошептала Соня, шмыгая носом.
— Потерпи, родная. Еще чуть-чуть, — Анна сильнее прижала к себе спящего сына.
Она знала: у неё есть фора. Вадим улетел в командировку в Женеву на три дня. Так он сказал. На самом деле, он мог вернуться в любой момент, просто чтобы проверить её. Проверить свою собственность.
Они добрались до деревни Ольховка глубокой ночью. Этот домик остался ей от двоюродной тетки, о которой Вадим даже не знал. Он считал, что у Анны нет никого. Он тщательно выжигал её социальные связи годами, превращая её жизнь в пустыню, где единственным оазисом был он сам.
Дом встретил их запахом пыли, старого дерева и запустения. Анна трясущимися руками разожгла печь. Дрова были сухими, и вскоре веселое потрескивание огня немного успокоило Сонины всхлипы.
— Мы здесь будем жить? — спросила девочка, оглядывая скромную обстановку: железную кровать, колченогий стол и выцветшие занавески в цветочек.
— Какое-то время, котенок. Пока... пока папа не успокоится.
Анна понимала, что «успокоится» — это не про Вадима. Он не прощал неповиновения. Для него её побег был не криком о помощи, а кражей его имущества.
Первая неделя прошла в полузабытьи. Анна колола дрова, носила воду из колодца, от которой ломило суставы, и постоянно прислушивалась к шуму моторов на окраине деревни. Каждый шорох заставлял её вздрагивать. Но деревня жила своей неспешной жизнью. Соседская старуха, баба Маша, принесла им банку молока и десяток яиц, подозрительно оглядывая городскую «кралю» в дорогом, хоть и измятом пуховике.
— От мужика сбежала? — спросила она прямо, не отводя цепкого взгляда.
Анна вздрогнула и опустила глаза.
— Не бойся, — смягчилась старуха. — Тут таких много было. Земля всех примет, а лес спрячет. Только ты это... забор поправь. Дырявый он у тебя.
К концу второй недели Анна начала дышать. Она впервые за долгое время посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё глядела женщина с огромными глазами на бледном лице, но в этих глазах больше не было того парализующего ужаса. Была решимость. Она начала печь хлеб, учила Соню читать по старым книгам, найденным на чердаке, и даже начала улыбаться, глядя, как Мишка делает свои первые неуверенные шаги по неровному дощатому полу.
Она почти поверила, что спаслась.
Но весна в тот год была ранней и коварной. Снег сошел быстро, обнажая грязные дороги и человеческую уязвимость.
В тот вечер был густой туман. Анна только что уложила детей и присела у окна с кружкой травяного чая. Тишина деревни была абсолютной, почти осязаемой. И вдруг эту тишину разрезал звук, который она узнала бы из тысячи. Ровный, мощный рокот дорогого внедорожника.
Сердце Анны пропустило удар, а затем пустилось вскачь, словно раненая птица в клетке. Машина остановилась прямо у её калитки. Фары на мгновение осветили комнату мертвенно-белым светом, а затем погасли.
Анна замерла, боясь даже вздохнуть. Может, проедет мимо? Может, ошиблись адресом?
Хлопнула тяжелая дверь. Послышались шаги — уверенные, размеренные. Так ходит хозяин. Так ходит хищник, который точно знает, где забилась в угол его жертва.
Скрипнула калитка. Ступеньки крыльца отозвались тяжелым стоном под весом взрослого мужчины. Анна бросилась к двери, пытаясь нащупать щеколду, но руки не слушались. Пальцы превратились в вату.
Дверь не была заперта на замок — в Ольховке это было не принято. Она просто распахнулась.
На пороге стоял Вадим. В своем безупречном кашемировом пальто, которое смотрелось здесь, в полумраке старой избы, как нечто инопланетное и зловещее. На его лице играла та самая полуулыбка, от которой у Анны всегда холодело в животе.
— Ну здравствуй, Анечка, — произнес он тихим, вкрадчивым голосом. — Неужели ты думала, что я не найду свою семью?
Он переступил порог, и в комнату вместе с ним ворвался холод ночи и запах его дорогого парфюма — цитрус и кожа. Запах её личного ада.
Вадим обвел взглядом нищую обстановку дома, задержавшись на детских ботиночках у печки. Его лицо исказилось в гримасе брезгливости.
— Ты променяла наш дом на этот свинарник? — он сделал шаг к ней. — Ты забрала моих детей в эту дыру?
— Уходи, Вадим, — голос Анны дрожал, но она старалась стоять прямо, загораживая собой проход в спальню, где спали дети. — Я подала на развод. Я больше не вернусь.
Вадим рассмеялся. Это был короткий, сухой смех.
— Развод? Милая, ты, кажется, забыла, кто я такой. Ты — моя. Дети — мои. И сейчас вы все пойдете в машину. По-хорошему или... ты знаешь как.
Он подошел вплотную. Анна почувствовала жар, исходящий от него. Он протянул руку, чтобы коснуться её лица, и она непроизвольно зажмурилась, ожидая удара.
Но удара не последовало. Вместо этого он схватил её за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.
— Посмотри на себя. Ты выглядишь как поломойка. И ты думала, что сможешь спрятаться от меня здесь? Среди этого мусора?
В этот момент из комнаты послышался плач Мишки. Ребенок проснулся от громких голосов. Вадим оттолкнул Анну и направился к двери спальни.
— Нет! — Анна вцепилась в его рукав. — Не смей к ним подходить!
Он обернулся, и в его глазах вспыхнула ярость. Он замахнулся, и Анна уже видела траекторию его кулака, как вдруг...
Дверь в дом, которую Вадим оставил приоткрытой, с грохотом распахнулась. На пороге стоял человек.
Человек на пороге казался огромным, почти мифическим существом, сотканным из тумана и темноты. На нем был тяжелый армейский бушлат, а в руках он держал старый фонарь, который раскачивался, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени.
— У вас какие-то проблемы, соседи? — голос незнакомца был низким, с хрипотцой, и в нем не было ни капли страха.
Вадим медленно опустил руку. Он выпрямился, поправил манжеты своего безупречного пальто и обернулся к вошедшему с выражением крайнего высокомерия. Для Вадима любой человек, не имеющий счета с шестью нулями, был деталью ландшафта.
— Выйди вон, любезный, — процедил Вадим. — Мы с женой разбираемся в семейных делах. Тебя это не касается.
Незнакомец не шелохнулся. Он прошел вглубь комнаты, и свет фонаря выхватил его лицо: резкие скулы, глубокий шрам, пересекающий левую бровь, и глаза цвета холодного свинца. Это был Матвей, местный лесничий, о котором в деревне говорили разное — мол, живет один, ни с кем не знается, бывший военный с «поломанной душой».
— В моем лесу, — тихо сказал Матвей, — даже волки не трогают своих волчиц, когда те прячут щенят. А ты, городской, кажется, берега попутал.
— Что ты сказал? — Вадим сделал шаг навстречу, его лицо побагровело. Он привык, что люди лебезят перед ним. — Ты хоть знаешь, с кем говоришь? Одно мое слово, и эту деревню сровняют с землей вместе с твоей избушкой.
Матвей едва заметно усмехнулся. Он поставил фонарь на стол и медленно снял перчатки.
— Пока что я вижу только одного напуганного человека, который пытается казаться сильным, обижая женщину. Выйди на воздух. Поговорим по-мужски, если ты понимаешь, что это значит.
Анна стояла, прижавшись спиной к косяку двери в спальню. Сердце колотилось где-то в горле. Она видела, как в Вадиме закипает та самая неконтролируемая ярость, которая обычно заканчивалась для неё больницей. Но здесь, перед лицом этого спокойного гиганта, Вадим медлил. Он был хищником, но он был умным хищником. Он чувствовал силу.
— Аня, — Вадим обернулся к ней, игнорируя лесничего. — Ты думаешь, этот бродяга тебя защитит? Завтра я вернусь с полицией и адвокатами. Я заберу детей, а тебя закрою в психиатрическую клинику. Ты сама знаешь, у меня всё схвачено. Твой побег — это диагноз.
— Уходи, Вадим, — её голос окреп. — Я больше не боюсь твоих угроз. Здесь не город. Здесь всё по-другому.
Вадим посмотрел на неё с такой ненавистью, что Анне на секунду стало трудно дышать. Затем он резко развернулся и, задев плечом Матвея, вышел из дома. Спустя минуту взревел мотор внедорожника, и свет фар, полоснув по окнам, исчез в тумане.
В доме воцарилась тишина, нарушаемая только всхлипами Мишки в спальне. Анна без сил опустилась на табурет.
— Спасибо, — выдохнула она, закрывая лицо руками.
Матвей не спешил уходить. Он подошел к печке, подкинул пару поленьев.
— Он не отступит, — сказал он, не глядя на неё. — Такие, как он, считают, что мир — это магазин, а люди — товар.
— Я знаю, — Анна подняла голову. — Он найдет способ. Он всегда находит. У него деньги, связи... У меня нет ничего.
— У тебя есть правда, — Матвей наконец посмотрел на неё. В его свинцовых глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на сочувствие. — И у тебя есть этот дом. Пока ты здесь, я присмотрю.
— Почему? Почему вы помогаете? Вы же меня совсем не знаете.
Матвей помолчал, глядя на огонь.
— Я тоже когда-то думал, что силой можно удержать то, что любишь. Ошибался. Потерял всё. Теперь отдаю долги небу.
Он ушел так же тихо, как и появился, оставив на столе тяжелый охотничий нож в кожаных ножнах. «На всякий случай», — коротко бросил он на прощание.
Остаток ночи Анна не спала. Она сидела у кроватки детей, сжимая в руках холодную рукоять ножа. Каждое дерево, скрипевшее на ветру, казалось ей шагами мужа. Каждая тень — его силуэтом.
Утром деревня выглядела иначе. Туман рассеялся, и яркое весеннее солнце заливало грязные улицы. Но тревога не ушла. Анна видела, как у магазина стоят незнакомые люди — крепкие ребята в спортивных костюмах, явно не местные. Они о чем-то переговаривались, поглядывая в сторону её дома.
Вадим перешел к осаде. Он решил не брать дом штурмом, он решил выкурить её оттуда, лишить спокойствия, довести до безумия.
Днем к ней пришел адвокат — холеный мужчина в туфлях, совершенно не подходящих для сельской грязи. Он не зашел в дом, стоял у калитки, брезгливо морщась.
— Анна Николаевна, — начал он, листая бумаги в папке. — Вадим Игоревич предлагает вам мировое соглашение. Вы подписываете отказ от раздела имущества и передаете ему право на полную опеку над детьми. Взамен он гарантирует вам ежемесячное содержание и... отсутствие уголовного преследования за похищение детей.
— Похищение? — Анна вышла на крыльцо. — Это мои дети!
— Юридически, — адвокат поправил очки, — вы увезли их без согласия отца в неизвестном направлении, создав угрозу их жизни и здоровью в этих... антисанитарных условиях. Если вы не подпишете бумаги до вечера, завтра сюда приедет опека вместе с нарядом полиции. И поверьте, решение будет не в вашу пользу.
— Уходите, — прошептала Анна.
— Подумайте хорошо. У вас времени до заката.
Когда адвокат ушел, Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Вадим бил по самому больному. Он знал, что без детей её жизнь не имеет смысла.
Она бросилась к бабе Маше.
— Помогите! Он хочет забрать Соню и Мишку!
Старуха отставила ведро с водой и внимательно посмотрела на заплаканную Анну.
— Слышала я. И видела тех волков у магазина. Ты вот что, дочка... К Матвею беги. Он на старой заимке, у Чертова оврага. Если кто и может их спрятать, так только он.
— Но как я пройду? Те люди следят за домом.
Баба Маша хитро прищурилась.
— У каждого дома в Ольховке есть старый погреб, а из погреба — лаз в овраг. Раньше так от немцев прятались, потом от налоговой... Лезь через подпол, я Соню и малого подхвачу, через сад выведу. Встретимся у ручья.
Сердце Анны затеплилось надеждой. Это был безумный план, но другого пути не было.
Они выбирались из деревни, когда сумерки уже начали сгущаться. Анна тащила на спине рюкзак с вещами первой необходимости, Соня, напуганная, но молчаливая, крепко держала её за руку. Мишка сопел на руках у бабы Маши.
Холодный весенний лес встретил их недружелюбно. Хруст веток под ногами казался громом. Анна постоянно оглядывалась, ожидая увидеть свет фонарей преследователей.
Они дошли до ручья, где их ждал Матвей. Он был на лошади, ведя за собой еще одну, нагруженную тюками.
— Быстро, — скомандовал он. — Они уже заметили, что в доме никого нет. Пустили собак.
Собаки... От этого слова у Анны подкосились ноги. Вадим взял с собой своих кавказских овчарок, которых специально тренировали на задержание.
— Садись, — Матвей подсадил Анну в седло, передал ей детей. — Держись крепко. Мы пойдем через болота, там след прервется.
Они двинулись вглубь леса. Лес становился всё гуще, деревья-великаны смыкали свои кроны над головой, пряча их от луны. Матвей шел впереди, уверенно выбирая тропу там, где обычный человек увидел бы только непролазную чащу.
Спустя час хода сзади, далеко в лесу, раздался первый лай. Протяжный, зловещий.
— Догнали, — прошептала Анна, прижимая детей к себе.
Матвей остановился. Он прислушался к лесу, словно зверь.
— Нет. Это они на ложный след вышли. Я там оставил куртку твою старую. Но времени у нас мало.
— Матвей, почему вы это делаете? — снова спросила Анна, когда они сделали короткую остановку, чтобы напоить коней. — Вы ведь рискуете жизнью. Вадим не остановится ни перед чем.
Матвей подошел к ней, поправил одеяло на Мишке. В темноте его лицо казалось высеченным из камня.
— Десять лет назад я был таким же, как твой муж. Думал, что я бог. Моя жена хотела уйти. Я запер её в доме. Произошел пожар... Я не успел.
Он замолчал, и эта тишина была тяжелее любого крика.
— Я не спас свою Аню. Спасенная ты — это мой шанс поспать хотя бы одну ночь без кошмаров.
Внезапно лошадь под Матвеем тревожно заржала. Из кустов, всего в десяти метрах от них, вынырнула тень. Это был один из наемников Вадима. В его руке был пистолет с глушителем.
— Приехали, голубчики, — выдохнул мужчина, прицеливаясь в Матвея. — Хозяин велел лесничего не жалеть. А бабу с приплодом вернуть в целости.
Анна замерла. Соня вскрикнула и спрятала лицо в куртке матери. Матвей медленно поднял руки, но его взгляд оставался прикованным к наемнику.
— Слушай, парень, — тихо сказал Матвей. — В этом лесу пули часто меняют направление. Ты уверен, что хочешь этого?
— Заткнись, дед. Слезай с коня. Живо!
В этот момент где-то сверху, с вековой сосны, раздался странный, ни на что не похожий свист. Наемник на секунду отвлекся, взглянув вверх, и этого мгновения Матвею хватило.
Он метнулся вперед с невероятной для его комплекции скоростью. Глухой удар, вскрик, звук ломающихся костей. Пистолет отлетел в сторону.
— Беги! — крикнул Матвей Анне, придавливая наемника к земле. — К оврагу! Там избушка, запертая на засов. Жди меня там!
Анна ударила коня каблуками, как её учил Матвей. Лошадь рванула с места. Ветошь била по лицу, Соня плакала, но Анна видела только одну цель — спасти детей.
Она не видела, как из лесной тени вышли еще двое. Она не слышала звука борьбы. Она просто летела сквозь ночь, пока перед ней не выросла старая, почерневшая от времени избушка на самом краю обрыва.
Она спрыгнула с коня, занесла детей внутрь и задвинула тяжелый дубовый засов.
Внутри было темно и пахло сухими травами. Анна прижалась ухом к двери.
Снаружи было тихо. Слишком тихо.
А потом раздался голос. Не Матвея.
— Анечка, ну зачем ты заставляешь меня бегать за тобой по лесам? Это так утомительно.
Вадим стоял прямо за дверью. И судя по звуку, он был один. Но в его голосе звучало торжество победителя.
— Твой лесной рыцарь больше не придет. Открывай дверь, или я сожгу этот сарай вместе с вами. Помнишь, что Матвей рассказывал про свою жену? История любит повторяться.
Голос Вадима, лишенный эмоций, просачивался сквозь щели старых бревен, словно ядовитый туман. Анна чувствовала, как по спине стекает ледяной пот. В углу избушки Соня сжалась в комок, прижимая к себе спящего Мишку. Девочка не плакала — она оцепенела от ужаса, узнав голос отца.
— Аня, я считаю до десяти, — продолжал Вадим. Его шаги по сухой хвое за дверью звучали размеренно. — Ты же знаешь, я не шучу. Этот старик-лесничий был очень самонадеян. Его люди уже везут в город, а здесь... здесь только мы. Твоя маленькая сказка о спасении закончилась.
Анна огляделась. Избушка была крошечной: грубо сбитые нары, стол и старая печь-буржуйка. На столе стояла керосиновая лампа. Взгляд Анны упал на охотничий нож Матвея, который она успела заткнуть за пояс перед бегством. Холодная сталь придала ей странную, горькую уверенность.
— Вадим! — крикнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Если ты подойдешь к двери, я подожгу избу. Ты не получишь нас. Ни живыми, ни мертвыми.
За дверью наступила тишина. Анна знала, что он вычисляет риски. Для Вадима дети были инвестицией, продолжением его эго. Он не хотел их смерти, он хотел контроля.
— Ты не сделаешь этого, — наконец произнес он. — Ты слишком любишь их. Ты слабая, Аня. Вся твоя жизнь — это подчинение. Ты даже из дома уйти сама не смогла, тебе понадобился этот деревенский дурачок. Открой дверь, и я обещаю: я не трону тебя. Мы просто вернемся домой.
— Домой? — Анна горько усмехнулась. — Домой, где ты бьешь меня за неправильно поданный кофе? Где Соня прячется под кроватью, когда слышит твою машину? Это не дом, Вадим. Это клетка. И я из неё вышла.
Внезапно в дверь ударили. Сильно, плечом. Засов вздрогнул, с потолка посыпалась труха. Соня вскрикнула.
— Мамочка, не надо! — прошептала девочка.
— Тсс, маленькая, иди за печку. Быстро!
Анна схватила керосиновую лампу. Руки дрожали, но в голове была кристальная ясность. Она больше не была той испуганной женщиной из особняка. Лес, холод и молчаливая поддержка Матвея выжгли в ней всё лишнее. Она поняла одну простую истину: тираны питаются страхом. Если страх исчезает, тиран становится просто человеком. Жалким и одиноким.
Снова удар. И еще один. Дубовый засов начал трещать. Вадим был в ярости. Его маска светского льва окончательно сползла, обнажая нутро зверя.
— Я вырву тебе сердце, дрянь! — ревел он. — Ты подохнешь здесь, а детей я выращу так, что они забудут твое имя!
Анна чиркнула спичкой. Крошечный огонек заплясал перед её глазами.
— Один шаг, Вадим, — прошептала она. — Только один шаг.
Дверь с треском распахнулась. Вадим ворвался внутрь, тяжело дыша. Его кашемировое пальто было разорвано, на щеке красовалась глубокая царапина от веток. Он выглядел безумным. В его руке был зажат тяжелый фонарь, который он занес для удара.
Но он замер.
Анна стояла посреди комнаты, держа в одной руке горящую лампу над разлитым на столе керосином, а в другой — нож. Свет пламени отражался в её расширенных зрачках, и Вадим впервые за десять лет брака увидел в них не покорность, а готовность убить.
— Подойди, — тихо сказала она. — Ну же. Давай закончим это.
Вадим опешил. Он ожидал слез, мольбы о прощении, обморока. Но перед ним стояла волчица, защищающая свое логово.
— Ты с ума сошла... — выдохнул он, медленно опуская фонарь. — Положи лампу, Аня. Ты же всех погубишь.
— Ты уже нас погубил, — отрезала она. — Когда поднял руку на меня в первый раз. Когда решил, что мы твоя собственность. Ты думал, что деньги делают тебя неуязвимым? Здесь, в этом лесу, твои счета в банках — просто цифры. Ты здесь никто.
В этот момент снаружи раздался вой. Но это был не волчий вой. Это был протяжный, низкий звук охотничьего рога.
Вадим вздрогнул и обернулся к открытой двери. Из лесной тьмы начали выходить люди. Это не были наемники. Это были деревенские мужики в камуфляже, с двустволками и вилами. Впереди всех шел Матвей. Его лицо было в крови, куртка разорвана, но он твердо стоял на ногах. Рядом с ним, натягивая поводья, сидел на коне участковый из соседнего района — старый знакомый бабы Маши.
— Ну что, бизнесмен? — хрипло произнес Матвей, входя в избушку. — Лес не любит чужаков. Особенно тех, кто не умеет себя вести.
Вадим попытался вернуть себе самообладание. Он выпрямился, брезгливо отряхнул рукав.
— Офицер, — обратился он к участковому. — Эта женщина похитила моих детей и угрожает мне убийством. У неё в руках нож и горючее. Я требую немедленного ареста.
Старый участковый медленно слез с коня, вошел в дом и посмотрел на Анну. Затем на Вадима. Он вытащил из кармана помятый блокнот.
— Тут такое дело, гражданин Громов, — сказал он, прикуривая папиросу. — Мы по дороге сюда нашли ваших «помощников». Ребята разговорчивые оказались. Рассказали много интересного. И про оружие незаконное, и про ваши распоряжения... как бы это сказать... «устранить препятствия».
— Это ложь! — выкрикнул Вадим. — Мои адвокаты сотрут вас в порошок!
— Адвокаты — это в городе, — Матвей шагнул вперед, оттесняя Вадима от Анны. — А здесь закон — это мы. И правда этой женщины.
Анна медленно поставила лампу на стол и задула огонь. Напряжение, державшее её все эти часы, начало отпускать, сменяясь тяжелой усталостью. Она подошла к Матвею и коснулась его руки.
— Вы живы... — прошептала она.
— Нас так просто не возьмешь, — он чуть заметно улыбнулся. — Собирай детей, Анна. Пора домой.
— Домой? — Вадим сделал попытку броситься к ней, но двое крепких мужиков из деревни преградили ему путь. — Аня, ты совершаешь ошибку! Ты сгниешь в этой глуши! У тебя не будет ничего!
Анна обернулась у самого порога. Она посмотрела на мужа — на этого человека, который когда-то казался ей центром вселенной, а теперь выглядел маленьким и жалким на фоне вековых деревьев.
— У меня будет тишина, Вадим. И право просыпаться без страха. Это стоит дороже всех твоих миллионов.
Вадима увели к машинам. Участковый пообещал, что дело не «замнут» — слишком много свидетелей, слишком серьезные обвинения. Но Анна знала, что настоящая битва еще впереди: суды, апелляции, попытки Вадима отомстить. Но теперь она была не одна.
Когда они вернулись в Ольховку, уже светало. Небо окрасилось в нежно-розовый цвет, и птицы начинали свои первые весенние песни. Баба Маша ждала их на крыльце с горячим самоваром.
Матвей помог Анне снять детей с коня. Соня, уже успокоившаяся, крепко обняла лесничего за шею.
— Спасибо, — сказала Анна, глядя Матвею в глаза.
— Еще не за что, — ответил он. — Тебе нужно восстанавливать документы. И дом. Помощь нужна будет?
— Очень.
Она вошла в свою маленькую избушку. Здесь пахло дымом и уютом. Она уложила детей, которые мгновенно уснули, и вышла на крыльцо. Матвей сидел на бревне у калитки, чистя свой нож. Он не ушел. Он остался охранять их покой.
Анна присела рядом. Впервые за много лет она чувствовала, как весенний воздух наполняет её легкие до самого дна. Но в глубине души всё еще жил червячок сомнения. Вадим не из тех, кто проигрывает. Он затаится. Он будет ждать.
— Он вернется? — тихо спросила она.
Матвей посмотрел на горизонт, где вставало солнце.
— Пусть пробует. Теперь это и мой лес тоже. И мой дом.
В этот момент из-за поворота дороги показалась пыльная черная машина. Сердце Анны снова сжалось. Машина была не Вадима. Это был старый «Мерседес» с городскими номерами. Из него вышла женщина — статная, в строгом костюме, с сединой в аккуратной прическе.
Она направилась прямо к ним.
— Кто это? — спросила Анна, чувствуя новую волну тревоги.
— Это Елена Сергеевна, — ответил Матвей, поднимаясь. — Мой адвокат. Из прошлой жизни. Я позвонил ей ночью. Кажется, пришло время не просто бегать, Анна. Пришло время нападать.
Женщина подошла к калитке и протянула Анне руку.
— Анна Николаевна? Матвей рассказал мне вашу историю. У меня есть досье на вашего мужа, которое собиралось годами. Не только вами. Есть и другие пострадавшие. Мы уничтожим его империю по кирпичику. Вы готовы?
Анна посмотрела на свои натруженные руки, на старый дом, на спящих внутри детей. Она глубоко вздохнула.
— Готова.
Но она не знала, что за этим поворотом судьбы скрывается тайна, которая связывает её семью, Матвея и Вадима гораздо крепче, чем она могла себе представить. И эта тайна была скрыта в подвале того самого особняка, из которого она сбежала.
Елена Сергеевна оказалась не просто адвокатом, а хирургом человеческих судеб. Она вошла в дом, четко и по-деловому разложив на колченогом столе папки. Но её взгляд, когда она посмотрела на Соню, на мгновение потеплел.
— Анна, слушайте меня внимательно, — начала она, понизив голос. — Вадим — не просто жестокий человек. Он — звено в цепи. Его бизнес строился на рейдерских захватах и... устранении тех, кто стоял на пути. Но у него есть слабое место. Это не деньги. Это его происхождение.
Анна нахмурилась, не понимая, к чему ведет адвокат. Матвей стоял у притолоки, сложив руки на груди. Его лицо в тени казалось непроницаемым.
— Десять лет назад, — продолжила Елена Сергеевна, — Вадим Игоревич Громов был простым управляющим в компании «Северный Альянс». Его хозяином был человек по фамилии Белов. У Белова была жена и двое детей. Однажды Белов погиб в странной автокатастрофе, а его имущество перешло к «верному» помощнику — Вадиму. Жена Белова исчезла. Официально — покончила с собой от горя.
Анна почувствовала, как внутри всё похолодело.
— К чему вы это говорите?
— К тому, что та женщина не погибла. Она сбежала. И она была моей сестрой, — голос Елены Сергеевны дрогнул. — А Матвей... Матвей был тем самым водителем, которого обвинили в той аварии. Он отсидел за то, чего не совершал, чтобы спасти её.
Тишина в комнате стала звенящей. Анна посмотрела на Матвея. Тот не отводил взгляда.
— Я искал её годы, Анна, — хрипло сказал лесничий. — Искал доказательства против Громова. Но он замел следы. Пока не появилась ты. Ты — его роковая ошибка. Он стал слишком уверен в своей безнаказанности.
— Но что я могу сделать? — Анна чувствовала, как на неё наваливается груз прошлого, о котором она и не подозревала.
— В подвале вашего особняка, — Елена Сергеевна подалась вперед, — есть сейф, замаскированный под винный шкаф. Вадим — параноик. Он хранит там оригиналы документов Белова и компромат на своих покровителей. Это его страховка. Если мы достанем эти бумаги, он не просто потеряет опеку. Он отправится на пожизненное.
— Вы хотите, чтобы я вернулась туда? — Анна вскочила. — Это безумие! Он убьет меня!
— Он сейчас в СИЗО, — отрезал Матвей. — У нас есть ровно двенадцать часов, пока его адвокаты не вытащат его под залог. Мы поедем вместе.
Дорога до города казалась бесконечной. Соня и Мишка остались под присмотром бабы Маши и двух вооруженных охотников. Анна сидела на заднем сиденье внедорожника Матвея, сжимая в руках ключи, которые она чудом прихватила с собой в день побега.
Особняк встретил их мертвой тишиной. Охраны не было — Вадим отозвал всех «бойцов» в Ольховку, и теперь они либо давали показания, либо скрывались.
Они вошли через черный ход. Знакомый запах лилий и дорогого дерева, который раньше вызывал у Анны тошноту, теперь казался чужим. Они спустились в подвал. Матвей шел первым, фонариком высвечивая углы.
— Здесь, — Анна указала на дубовую панель.
Матвей нажал на скрытый рычаг, и панель отошла в сторону, открывая стальную дверцу сейфа.
— Код, — выдохнула Елена Сергеевна. — Вы знаете код?
Анна замерла. Вадим никогда не называл его. Но она вспомнила, как он однажды, будучи сильно пьяным, бормотал: «Всё началось с её смерти... 14 мая».
— 1405, — дрожащими пальцами Анна набрала цифры.
Щелчок. Дверь поддалась. Внутри лежали папки, флешки и старая, пожелтевшая фотография. На фото был молодой Вадим и мужчина, невероятно похожий на... Матвея.
— Это мой брат, — прошептал Матвей, глядя на фото. — Вадим убил своего собственного благодетеля, чтобы занять его место.
— Забираем всё! — скомандовала Елена Сергеевна.
Они уже выходили к машине, когда на подъездную аллею влетел черный автомобиль. Из него выскочил Вадим. Он был без галстука, лицо перекошено от ярости. Его выпустили раньше. Деньги всё же сработали.
— Твари! — закричал он, выхватывая пистолет. — Вы думали, это так просто? Аня, отдай сумку!
Матвей закрыл Анну собой.
— Всё кончено, Вадим. Правда вышла наружу. Ты не сможешь купить всех.
— Я куплю твою смерть, братец! — Вадим вскинул оружие.
Раздался выстрел. Анна закричала, закрыв глаза. Но боли не было. Она открыла глаза и увидела, что Вадим стоит, выронив пистолет и схватившись за плечо. На балконе второго этажа стоял начальник охраны Громова, тот самый, которого Вадим унижал годами.
— Хватит, шеф, — спокойно сказал охранник. — Вы нам больше не платите. А сидеть за вас никто не хочет. Полиция уже на въезде.
Вадим рухнул на колени. Его мир, построенный на крови и страхе, рассыпался в прах под первыми лучами утреннего солнца.
Прошло три месяца.
Ольховка утопала в цветущих яблонях. Анна сидела на крыльце своего обновленного домика — теперь у него была крепкая крыша и новые окна. Суд шел своим чередом. Вадим был под следствием по десятку статей, и Елена Сергеевна гарантировала, что он никогда не выйдет на свободу. Имущество Беловых было частично возвращено законным наследникам, и Анна получила достаточно, чтобы обеспечить детям будущее.
Но она не хотела возвращаться в город. Здесь, среди лесов и простых людей, она впервые почувствовала себя живой.
Соня бегала по двору с маленьким щенком, подаренным Матвеем. Мишка сидел в песочнице, сосредоточенно копая ямку.
Матвей подошел к крыльцу, неся охапку свежескошенной травы. Его шрам больше не казался зловещим — он стал символом пережитого и преодоленного.
— Завтра поедем на озеро? — спросил он, присаживаясь рядом.
— Поедем, — улыбнулась Анна.
— Аня, — он помедлил, глядя на её спокойное лицо. — Я не умею говорить красиво. Но этот лес... он долго был пустым. Теперь в нем есть смысл. Вы — мой смысл.
Анна положила свою ладонь на его широкую, мозолистую руку. Больше не нужно было бежать. Больше не нужно было прятаться. Мелодрама её жизни закончилась, уступив место тихой, настоящей истории любви, которая пахла не дорогими духами, а лесом, дождем и надеждой.
— Мы никуда не уйдем, Матвей, — тихо ответила она. — Мы наконец-то дома.
Над Ольховкой медленно догорал закат, обещая завтрашний день — первый день их по-настоящему свободной жизни.
Спустя год в Ольховке открыли небольшую школу искусств для деревенских детей. Её возглавила Анна Белова — она вернула себе девичью фамилию. Вадим Громов получил пожизненный срок, но Анна больше не вспоминала о нем. Иногда по вечерам, когда дети засыпали, она выходила на берег реки с Матвеем, и они долго молчали, слушая, как шумит лес — их верный защитник и свидетель того, что даже после самой темной ночи всегда наступает рассвет.
