Хрусталь в нашей гостиной всегда сиял так, будто его ежедневно полировали слезами тщеславия. Моя свекровь, Элеонора Марковна, считала, что вещи в доме должны отражать статус, а люди — подчиняться регламенту.
В тот вечер мы отмечали тридцатилетие Ромы. Я три дня провела на ногах: выбирала кейтеринг, заказывала его любимые лилии из Голландии, проверяла, чтобы стерлядь была именно той степени просола, которую одобряет его «высокородный» дядя-прокурор. Я была идеальной декорацией для идеального сына.
— Подойди-ка сюда, милочка, — голос Элеоноры Марковны прорезал гул светской беседы. Она стояла у камина, окруженная своими подругами — женщинами, чьи лица были натянуты так туго, что любая искренняя эмоция грозила обрывом нитей.
Я подошла, сжимая в руках бокал минеральной воды. У меня кружилась голова от усталости, но я улыбалась.
— Да, Элеонора Марковна?
— Мы тут обсуждали благотворительный аукцион в пользу фонда искусств. Я записала твое имя в список волонтеров-организаторов. Но, боюсь, тебе придется просто стоять на регистрации. Твой… — она сделала паузу, окинув меня взглядом, — провинциальный бэкграунд не позволит тебе вести переговоры с серьезными меценатами. Знаешь, происхождение — это как породистая лошадь. Его не купишь вместе с фамилией моего сына.
Она пригубила шампанское и, понизив голос так, чтобы слышали все присутствующие, добавила:
— Иногда я смотрю на тебя и думаю, Рома. Как ты мог привести в наш дом это ничтожество? Ни связей, ни приданого, ни породы. Просто красивая обертка для пустого места.
В комнате повисла тишина. Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Мои пальцы побелели, сжимая стекло. Я медленно повернула голову к мужу. Рома стоял в двух шагах. Он слышал каждое слово. Я ждала грозы. Я ждала, что он возьмет меня за руку, скажет: «Мама, извинись сейчас же» или просто уведет меня отсюда.
Но Рома… Рома просто улыбнулся.
Это была его фирменная улыбка — легкая, светская, чуть снисходительная. Та самая, которой он одаривал неприятных бизнес-партнеров перед тем, как подписать контракт. Он посмотрел на мать, потом на меня, и в его глазах не было ни капли защиты. Только ленивое безразличие человека, который не хочет портить себе вечер из-за «женских пустяков».
— Мам, ну не будь так сурова, — легкомысленно бросил он. — Вера старается. Без неё этот вечер не был бы таким вкусным.
И всё. Он отвернулся к дяде Виктору, чтобы продолжить обсуждение курса акций.
В этот момент во мне что-то оглушительно хрустнуло. Не сердце — оно уже давно привыкло к микротрещинам. Хрустнул фундамент, на котором я строила нашу жизнь пять лет. Я осознала страшную вещь: для этой семьи я была не человеком, а функционалом. Пылесосом с функцией самообучения, кухаркой с дипломом филфака, красивой подставкой для запонок Романа.
Они считали, что я «никто». Они искренне верили, что их благополучие, их выглаженные рубашки, их уютный быт и даже финансовые успехи Ромы — это исключительно их заслуга. Они забыли, кто вытаскивал Рому из депрессии, когда его первый стартап прогорел. Забыли, кто вел бухгалтерию его нынешней фирмы по ночам, пока он «налаживал связи» в элитных клубах. Забыли, кто пять лет терпел капризы Элеоноры Марковны, подбирая ей лучших врачей и косметологов.
«Хорошо», — подумала я, чувствуя странный, холодный покой. — «Если я ничтожество, то давайте посмотрим, как выглядит мир, в котором этого ничтожества больше нет».
Я не устроила скандал. Я не разбила бокал. Я просто допила воду, поставила стакан на поднос официанта и тихо вышла из зала.
В нашей спальне я не стала собирать чемодан. Это было бы слишком предсказуемо. Вместо этого я открыла свой ноутбук.
Мало кто знал, но всё имущество семьи — загородный дом, три квартиры и даже счета фирмы Ромы — были завязаны на сложную систему доверительного управления. Элеонора Марковна была слишком ленива, чтобы вникать в детали, а Рома слишком самоуверен. Он подписал все бумаги три года назад, когда я убедила его, что это «оптимизирует налоги». На самом деле, я создала юридический лабиринт, ключи от которого были только у меня.
Я зашла в банковское приложение. Мой личный счет, который я пополняла из своих гонораров за фриланс-консультации (о которых муж даже не подозревал, считая мою работу «хобби для скучающей домохозяйки»), был вполне солидным.
Затем я сделала три звонка.
Первый — моему адвокату, с которым мы готовили документы на развод в режиме «строгой секретности» последние полгода. Я просто ждала повода. И сегодня Рома мне его подарил. Своей улыбкой.
Второй — риелтору.
Третий — человеку, которого Элеонора Марковна ненавидела больше всего на свете: её главному конкуренту по антикварному бизнесу.
— Вера? — раздался в трубке густой мужской бас. — Неужели ты созрела для предложения?
— Да, Артур. Я готова передать вам права на аренду помещения в центре, которое Элеонора так жаждет получить. И у меня есть для вас полный аудит её последней «черной» сделки.
— Что ты хочешь взамен?
— Ничего сверхъестественного. Просто помогите мне сделать так, чтобы завтрашнее утро стало для этой семьи незабываемым.
Я закрыла ноутбук. Снизу доносились взрывы смеха и звон хрусталя. Рома праздновал свой успех. Он еще не знал, что завтра его идеальный мир превратится в тыкву, причем гнилую.
Я сняла с шеи жемчужное ожерелье — подарок мужа на годовщину. Настоящее, дорогое, тяжелое. Положила его прямо на туалетный столик, рядом с запиской, в которой было всего два слова: «Счет оплачен».
Я переоделась в джинсы и худи, которые прятала в глубине шкафа. Смыла тяжелый макияж «светской львицы». В зеркале на меня посмотрела женщина, которую я не видела пять лет. Злая, решительная и чертовски свободная.
Я вышла через черный ход, оставив ключи в замке. Ночной воздух пах дождем и переменами. У ворот меня ждало такси.
— Куда едем? — спросил водитель.
— В новую жизнь, — ответила я, глядя, как гаснут огни особняка в зеркале заднего вида.
Моя игра началась. И первым правилом этой игры было: никогда не недооценивай того, кого называешь ничтожеством.
Первое утро «новой жизни» для семьи Беркутовых началось не с ароматного кофе сорта «Кения», а с оглушительного хаоса.
Обычно утро в доме было отлаженным механизмом. В семь утра Вера открывала шторы, в семь пятнадцать на кухонном острове исходила паром чашка кофе для Ромы — ровно 60 градусов, с каплей овсяного молока. В семь тридцать просыпалась Элеонора Марковна, и её ждал стакан теплой воды с лимоном и расписание визитов на день, распечатанное на плотной бумаге.
Но сегодня в доме царила гробовая тишина, которую внезапно прервал вопль из спальни хозяйки.
— Вера! Вера, где мои таблетки от давления?! — голос Элеоноры Марковны дребезжал от возмущения. Она вышла в коридор в шелковом халате, ожидая увидеть привычную суету. Вместо этого она увидела заспанного Романа, который в одном нижнем белье стоял посреди гостиной, глядя на гору грязной посуды, оставшейся после вчерашнего банкета.
— Мам, она, кажется, еще спит, — пробормотал Рома, потирая глаза. — Или в магазине. Вера!
Тишина была ему ответом. Роман зашел в их спальню и замер. Кровать была заправлена идеально — так, как Вера делала это перед уходом. Но на туалетном столике, рядом с сиротливо лежащим жемчугом, белел листок бумаги.
"Счёт оплачен".
— Что это значит? — Элеонора заглянула через плечо сына. — Рома, что за глупые шутки? Почему на кухне гора посуды? Почему кейтеринг не прислал клининг? И где мой завтрак? У меня через час встреча с оценщиком из «Сотбис»!
Роман набрал номер жены. «Абонент временно недоступен». Он набрал еще раз. И еще.
— Видимо, обиделась на твои слова вчера, — хмуро бросил он матери. — Переигрывает. Ничего, к обеду вернется. Ей просто некуда идти. Её родители в Иваново живут в хрущевке, а все её деньги — это мои деньги.
Он самоуверенно усмехнулся и пошел в душ. Но горячей воды не было. Бойлер, который Вера вызывала чинить каждые три месяца, снова капризничал. Роман чертыхнулся и полез под ледяную струю. Это было первое «доброе утро» от реальности.
К десяти часам утра мир семьи Беркутовых начал осыпаться, как дешевая штукатурка.
Первый удар пришелся по Элеоноре Марковне. Когда она, злая и голодная, приехала в свою антикварную галерею в центре города, её ждал сюрприз. У входа стояли два крепких парня в форме охранного агентства, а на дверях красовались новые замки.
— Что это за безобразие?! — закричала она. — Я хозяйка этого помещения! Открывайте немедленно!
Из-за угла неспешно вышел Артур — тот самый конкурент, которого она презирала. Он широко улыбался, держа в руках папку с документами.
— Доброе утро, Элеонора. Вообще-то, хозяйкой этого помещения последние два года была фирма «В-Консалт». А сегодня в девять утра я подписал договор переуступки прав аренды. На пять лет. Так что, будь любезна, забери свои безделушки через черный ход до вечера. Завтра здесь начинается ремонт.
— «В-Консалт»? — Элеонора побледнела. — Это… это какая-то ошибка. Этой фирмой управлял юрист Веры.
— Верно, — подмигнул Артур. — И Вера передала мне все права. Оказывается, ты забыла вовремя продлить субаренду, а твоя невестка — нет. Она платила за тебя счета из своего кармана, Элеонора. А теперь перестала.
Пока свекровь ловила ртом воздух, пытаясь осознать масштаб катастрофы, второй удар настиг Романа в его офисе.
Он вошел в кабинет с видом победителя, ожидая, что секретарь принесет ему отчеты. Но секретарь, Катенька, смотрела на него с ужасом.
— Роман Игоревич… там… из налоговой. И из банка.
— Что? Какие проверки? У нас всё чисто!
— Банк заблокировал счета компании в качестве обеспечительной меры по иску о разделе имущества. И еще… — она замялась. — Пришло уведомление, что вы больше не являетесь генеральным директором головного холдинга.
Роман вырвал у неё бумаги. Перед глазами всё поплыло.
Как? Как это возможно? Он же был уверен, что контролирует всё!
Но юридический язык документов был неумолим. Пять лет назад, когда они только поженились, Вера предложила схему защиты активов от рейдеров. Он, окрыленный любовью и ленью, подписал документы, согласно которым 51% акций управляющей компании принадлежал фонду, единственным бенефициаром которого была… Вера Николаевна Беркутова.
До этого момента он считал это формальностью. «Бумажной защитой». Но теперь защита превратилась в капкан.
— Ничтожество… — прошептал он, вспоминая слова матери. — Это «ничтожество» только что меня уволило.
Он лихорадочно начал звонить своему адвокату, но тот ответил коротким: «Роман, я больше на тебя не работаю. Конфликт интересов. Я теперь представляю интересы твоей жены».
А в это время я сидела на террасе небольшого кафе в тихом районе города. Передо мной стоял свежевыжатый сок и планшет. Я наблюдала за тем, как котировки акций компании Романа начали медленно ползти вниз — слухи о блокировке счетов распространяются в бизнес-тусовке быстрее лесного пожара.
Я знала, что сейчас происходит в их доме. Элеонора Марковна, должно быть, безуспешно пытается вызвать сантехника или домработницу. Кстати, домработнице я выплатила премию и отправила её в отпуск на месяц — она была единственным человеком в том доме, кто относился ко мне по-человечески.
Без меня они не просто не могли найти носки или заварить чай. Они не могли существовать как социальные единицы. Рома не знал паролей от личных кабинетов налоговой. Элеонора не знала, на кого оформлены её счета за свет и газ (спойлер: на мою девичью фамилию).
Я не была злой. Я была справедливой. Пять лет я строила их благополучие, кирпичик за кирпичиком, жертвуя своими амбициями. Я думала, что мы — команда. А оказалась — обслуживающим персоналом.
Мой телефон завибрировал. Звонок от Романа. Я дала ему прозвонить до конца, а затем заблокировала номер. Следом посыпались сообщения от свекрови.
«Дрянь! Мошенница! Мы тебя посадим!»
«Верни ключи от галереи!»
«Верочка, деточка, давай поговорим, Рома просто погорячился…»
Стадии принятия: от гнева до торга за сорок минут. Быстро.
Я открыла ноутбук и отправила последнее письмо на общую почту компании.
«Уважаемые сотрудники и партнеры. Информирую вас о смене вектора развития. Все текущие проекты заморожены до завершения аудита».
Это был мат в три хода. Теперь, чтобы разблокировать работу, Роме придется приползти ко мне. И не просто извиниться. Ему придется признать, что всё, что у него есть — от чашки кофе до кресла гендиректора — было создано руками женщины, которую он не посчитал нужным защитить.
Я закрыла ноутбук и улыбнулась. Это была не та светская улыбка, которой Рома прикрывал свою трусость. Это была улыбка человека, который наконец-то вернул себе свою жизнь.
— Официант, — позвала я, — принесите мне, пожалуйста, еще один сок. И десерт. Самый дорогой. Я сегодня праздную свое «ничтожество».
Но я знала, что это только начало. Главный сюрприз ждал их вечером, когда они попытаются вернуться в свой загородный дом. Тот самый дом, который Рома считал своей крепостью, но забыл проверить, кто оплатил земельный налог и на кого оформлена дарственная от предыдущего владельца-застройщика.
К вечеру город накрыл липкий февральский туман, превращая огни фонарей в мутные желтые пятна. Рома и Элеонора Марковна, измотанные днем, полным отказов и заблокированных дверей, наконец-то подъехали к воротам своего загородного поместья.
— Наконец-то, — выдохнула Элеонора, потирая виски. — Ромочка, завтра же найми лучших адвокатов. Мы сотрем эту выскочку в порошок. Она украла мой бизнес! Она посягнула на святое!
Роман молчал. Его дорогой костюм помялся, а на туфлях осела пыль городских тротуаров — сегодня ему впервые за долгое время пришлось много ходить пешком, потому что его личный водитель, чей контракт тоже был завязан на «В-Консалт», вежливо сообщил, что машина отозвана на техобслуживание.
Машина остановилась перед коваными воротами. Роман привычно нажал на кнопку пульта. Ничего. Он нажал еще раз, яростнее. Тишина.
— Сломались? — раздраженно спросила мать. — Выйди и открой вручную.
Роман вышел из машины, подошел к калитке и замер. Вместо привычного магнитного замка на воротах висела массивная цепь с новеньким блестящим навесным замком. А рядом, на уровне глаз, была приклеена ламинированная табличка: «ОБЪЕКТ ПОД ОХРАНОЙ. ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ».
— Что за бред… — прошептал он, дергая цепь.
В этот момент из будки охраны, где обычно сидел сонный дедушка-вахтер, вышли двое мужчин в черной форме. Они не были похожи на привычный персонал.
— Территория закрыта, — сухо произнес один из них. — Проход и проезд запрещен.
— Вы что, ослепли?! — закричала Элеонора, выходя из машины и шатаясь на высоких каблуках. — Я хозяйка этого дома! Это мой сын, Роман Беркутов! Немедленно откройте ворота, или я позвоню начальнику полиции!
Охранник даже не моргнул. Он сверился с планшетом.
— В списке лиц, имеющих право доступа, фамилии «Беркутов» нет. Владелец объекта — фонд «Наследие». По всем вопросам обращайтесь к законному представителю.
— Какому представителю?! — взвизгнул Рома.
— Вере Николаевне.
Роман почувствовал, как внутри всё обрывается. Этот дом… этот дом был его гордостью. Он строил его три года. Точнее, Вера контролировала стройку, выбирала материалы, ругалась с прорабами, пока он выбирал цвет кожи для сидений своего «Майбаха». Он был уверен, что участок оформлен на него через дарственную от старого партнера по бизнесу.
Он схватил телефон и в десятый раз набрал номер Веры. На этот раз вызов пошел.
— Слушаю, — раздался в трубке её спокойный, почти безразличный голос.
— Вера! Ты совсем с ума сошла?! — заорал Рома в трубку, не обращая внимания на то, как мать пытается выхватить у него телефон. — Мы стоим у ворот! Нас не пускают в наш собственный дом! Немедленно скажи этим церберам, чтобы открыли, иначе я вызову МЧС и спилю эти замки!
— Можешь попробовать, Ром, — ответила Вера. — Но это будет квалифицироваться как взлом и незаконное проникновение на чужую территорию. Видишь ли, когда ты принимал ту дарственную, ты не очень внимательно читал условия. Даритель передал участок фонду в обмен на аннулирование долгов его компании перед моей консалтинговой фирмой. Дом юридически является недостроем, принадлежащим фонду. Ты там даже не прописан.
— Вера, деточка, — Элеонора наконец вырвала телефон из рук сына, её голос мгновенно сменился на елейный. — Верочка, ну зачем эти крайности? Мы все на взводе, вчера был тяжелый вечер, я наговорила лишнего… Но мы же семья! Где нам ночевать? На улице холод, у меня сердце покалывает…
— В городе есть прекрасные отели, Элеонора Марковна, — отозвалась Вера. — Хотя, боюсь, ваши карты тоже заблокированы. Рома оформил их как корпоративные на фирму, которая сейчас находится под аудитом. Но не волнуйтесь, я не монстр. Ваши личные вещи уже упакованы.
В этот момент за воротами показался небольшой грузовичок. Охранники открыли калитку, и рабочие начали выгружать на обочину дороги, прямо в грязь и тающий снег, аккуратно заклеенные коробки.
— Это что… это мои шубы?! — Элеонора бросилась к коробкам. — Мои сумки! Рома, сделай что-нибудь!
Рома стоял, прислонившись к капоту машины, и смотрел, как его жизнь буквально вышвыривают на обочину. Он всегда считал себя львом, королем джунглей, который милостиво позволяет маленькой птичке вить гнездо в его гриве. А оказалось, что лев был цирковым, а всё здание цирка принадлежало птичке.
— Вера, — тихо сказал он в трубку, когда мать в истерике начала вскрывать коробки, проверяя сохранность своего Louis Vuitton. — Зачем ты это делаешь? Ты ведь любила меня. Пять лет… это не просто так.
— Именно потому, что я любила тебя, Рома, мне так больно было видеть твою улыбку вчера. Ты ведь не просто промолчал. Ты наслаждался тем, как меня унижают. Ты думал, что я никуда не денусь, потому что я — «ничтожество» без тебя. Ты ошибся. Это ты был кем-то только потому, что я стояла за твоей спиной и подпирала твой рушащийся мир.
— Ты всё спланировала, — прошипел он. — Ты ждала этого момента.
— Я ждала только одного, Рома. Чтобы ты хотя бы раз выбрал меня, а не свой комфорт и мамино одобрение. Ты свой выбор сделал вчера. Теперь моя очередь.
— Что ты хочешь? — спросил он, глядя на то, как охранники закрывают калитку. — Денег? Долю в компании?
— Я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь: вы не боги. Вы просто люди, которые забыли, что такое благодарность. Завтра в девять утра в моем офисе будет мой адвокат. Он передаст тебе условия развода. Если подпишешь всё сразу — я разблокирую один из твоих счетов, чтобы ты мог снять квартиру и не позориться перед друзьями. Если начнешь воевать… что ж, Элеонора Марковна всегда мечтала о публичности. Думаю, налоговой будет очень интересно узнать о её «черных» аукционах.
Вера положила трубку.
Роман смотрел на гору коробок, на рыдающую мать, которая сидела прямо на чемодане в своем соболином манто, и на суровых охранников. Мимо проезжала машина соседей — влиятельных людей, перед которыми Рома всегда держал спину прямо. Они притормозили, с любопытством разглядывая «пикник на обочине», и поехали дальше.
Это был позор. Громкий, сокрушительный, окончательный.
В ту ночь «золотой мальчик» Роман Беркутов и «гранд-дама» Элеонора спали в дешевом придорожном мотеле, потому что это было единственное место, на которое хватило наличности, случайно оказавшейся в кармане пиджака Ромы.
А Вера в это время стояла у окна своей новой квартиры на 25-м этаже. Перед ней лежал чистый лист бумаги. Она знала, что завтра начнется настоящая битва — Беркутовы не сдадутся просто так. У них остались связи, осталась злость. Но у неё было кое-что поважнее.
Она знала все их секреты. Каждую трещинку в их фундаменте. И она только что вынула первый кирпич.
Утро в офисе «В-Консалт» пахло триумфом и дорогим парфюмом. Я сидела в кресле во главе длинного дубового стола — того самого стола, за которым Рома когда-то подписывал бумаги, не глядя, пока я подкладывала ему ручку и целовала в макушку. Теперь всё было иначе.
Роман вошел в девять утра ровно. Его вид был жалок: вчерашняя щетина, рубашка с чужого плеча (видимо, купил в ближайшем супермаркете) и глаза, в которых вместо привычного высокомерия плескалась мутная смесь ярости и страха. Элеоноры Марковны с ним не было — говорят, у неё случился «нервический приступ», и она заперлась в номере мотеля, отказываясь выходить к «простым смертным».
— Ты выглядишь… — я сделала паузу, рассматривая его, — непривычно приземленно, Рома.
— Хватит пафоса, Вера, — он бросил на стол папку, которую ему передал мой адвокат на входе. — Ты сошла с ума. Ты требуешь не просто развода. Ты хочешь забрать семьдесят процентов активов холдинга. Это грабеж. Это компания моего отца!
— Это была компания твоего отца, когда в ней было два пыльных склада и долги по налогам, — я спокойно поправила манжету блузки. — Пять лет я переписывала её структуру, выигрывала тендеры и выстраивала логистику. Ты в это время «строил имидж» в гольф-клубах. Семьдесят процентов — это честная цена за то, что я не отправляю папку с документами о твоих «серых» схемах по обналичиванию средств в прокуратуру.
Рома стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки.
— Ты не сделаешь этого. Это погубит и тебя. Ты же жена!
— Была ею, — отрезала я. — Пока ты не улыбнулся, когда меня смешивали с грязью. В ту секунду, Рома, я перестала быть твоим щитом. Я стала твоим приговором.
Я пододвинула к нему документ и ручку.
— Подписывай. И я разблокирую личный счет Элеоноры. Ей ведь нужно как-то оплачивать врачей и свои антикварные прихоти, верно? Иначе через неделю она начнет распродавать свои броши в ломбардах за бесценок.
Роман смотрел на бумагу, как на смертный приговор. Его рука дрожала. Он всегда считал, что жизнь — это серия удачных сделок, где он всегда в выигрыше. Он не понимал, что в сделке с совестью проигрыш неизбежен.
— А если я откажусь? — прохрипел он. — Если я пойду в суд? Мы будем судиться годами. Я подниму всех знакомых…
— Твои знакомые, Рома, — я усмехнулась, — это флюгеры. Вчера они не остановились помочь тебе у ворот дома. Сегодня они не отвечают на твои звонки. В бизнесе не любят неудачников и тех, кто потерял контроль над собственной спальней. Для них ты теперь — риск. А я — возможность. Утром я уже провела переговоры с тремя твоими крупнейшими инвесторами. Они согласны на смену руководства. Им нужны деньги, а не твоя «породистая» фамилия.
Это был сокрушительный удар. Рома рухнул на стул, закрыв лицо руками. В кабинете повисла тяжелая тишина. Я смотрела на него и не чувствовала ни жалости, ни радости. Только пустоту. Как будто я долго убирала огромный, захламленный дом и, наконец, вынесла последний мешок с мусором.
— Знаешь, что самое смешное? — вдруг сказал он, подняв голову. Его глаза были красными. — Я ведь действительно думал, что ты никуда не денешься. Мама всегда говорила, что ты держишься за нас мертвой хваткой, потому что без нас ты — никто. Я ей верил. Я привык к твоему комфорту, как к воздуху. Воздух ведь не замечают, пока он есть.
— Вот именно, Рома. Вы перестали дышать и решили, что это ваша личная заслуга.
Он медленно взял ручку. Каждое движение давалось ему с трудом. Когда последняя закорючка была поставлена, он отбросил ручку в сторону, словно она была раскаленной.
— Всё. Ты получила, что хотела. Теперь верни нам дом.
— Дом останется за фондом, — я забрала документы и передала их юристу. — Но я разрешу тебе и твоей матери пожить там две недели, пока вы не найдете себе жилье по средствам. Счета за коммуналку и охрану теперь придут на твоё имя. Учись платить по счетам сам, Ромочка. Это очень отрезвляет.
Когда он уходил, он остановился в дверях.
— Ты ведь никогда нас не простишь, да?
— Чтобы простить, нужно чувствовать обиду. А я чувствую только облегчение. Прощай, Рома.
Прошел месяц.
Жизнь в городе продолжала бурлить, но в светской хронике фамилия Беркутовых больше не появлялась. Элеонора Марковна, как шептались в кулуарах, переехала в небольшую двухкомнатную квартиру — ту самую, которую когда-то считала «конурой для прислуги». Её галерея закрылась, а коллекция антиквариата ушла с молотка, чтобы покрыть долги и судебные издержки. Говорят, она теперь пишет мемуары о «предательстве века», но их никто не хочет печатать.
Роман устроился на работу консультантом в фирму своего бывшего конкурента. Он больше не улыбается той снисходительной улыбкой. Теперь он знает цену каждой копейки и каждого доброго слова.
Я стояла на палубе теплохода, глядя на закат над Невой. В моей сумке лежал окончательный документ о разводе и свидетельство о регистрации моего собственного бренда.
Мой телефон пискнул. Сообщение от бывшего водителя Романа, которого я взяла в штат своей новой компании: «Вера Николаевна, все документы по новому филиалу готовы. Мы ждем только вашего решения».
Я улыбнулась. На этот раз — по-настоящему.
Оказалось, что когда ты перестаешь быть «ничтожеством» в чужих глазах, ты внезапно становишься целым миром в своих собственных. Я больше не строила чужие замки. Я начала строить свой собственный. И в этом замке больше не было места для людей, которые ценят улыбку выше человеческого достоинства.
Я посмотрела на свои руки — на них больше не было тяжелого жемчуга. Только тонкое кольцо с маленьким, но очень ярким камнем, которое я купила себе сама. Оно напоминало мне о том, что свет внутри нас гораздо важнее, чем блеск, который мы пытаемся отражать от других.
Вечерний ветер дул мне в лицо, унося остатки прошлого. Я была готова. К новым сделкам, к новым встречам и к новой любви, в которой мне никогда больше не придется доказывать, что я — это «кто-то».
Потому что теперь я знала: я — это всё, что мне нужно.
