В уютном полумраке элитного парфюмерного бутика, где воздух был густым коктейлем из тысячи ароматов — от дерзких амбровых аккордов до нежных цветочных симфоний — Вероника Петровна замерла, будто наткнувшись на невидимую стену.
Ее взгляд, привыкший за последние месяцы к тусклым больничным стенам и зашторенным окнам собственной квартиры, машинально скользил по рядам хрустальных флаконов, и вдруг остановился, зацепившись за образ, от которого похолодело внутри. Она узнала ее сразу. Не по имени, нет. Узнала по ауре, по излучаемому полю беспечного счастья, которое сама излучала когда-то.
Девушка стояла у прилавка из полированного матового стекла, полностью погруженная в ритуал выбора. Молодая, ослепительно красивая, в белоснежном кашемировом пальто, элегантный шарфик мягко ниспадал с ее плеч, подчёркивая хрупкую, но уверенную стать.
Над пальто рассыпалась роскошная грива волос — не просто медного, а именно что осеннего, рыже-медного оттенка, словно впитавшего в себя последние лучи ушедшего бабьего лета. Каждый ее жест был отточенной грацией: тонкие, ухоженные пальцы с безупречным маникюром цвета перламутра бережно поднимали один за другим хрустальные флакончики, с лёгким шелестом снимали позолоченные колпачки, подносили к лицу.
Она не просто нюхала — она вслушивалась в ароматы, сравнивала, отбрасывала, ее глаза, яркие и ясные, то задумчиво прищуривались, то расширялись от мимолётного восторга. Казалось, весь мир в эту секунду вращался вокруг нее и этого выбора между «Шанель №5» и новым, дерзким творением нишевого дома.
Вероника Петровна, спрятавшись за колонной, не могла оторвать глаз. Но видела она не эту сияющую незнакомку. Перед ее мысленным взором, накладываясь на картину роскоши и беззаботности, вставал другой образ: бледное, искажённое страданием лицо дочери. Маргарита.
Ее милая, тихая Риточка, лежащая в полумраке спальни, уставясь в потолок глазами, в которых погас весь свет. Измученная, настрадавшаяся, день за днём, шепчущая сквозь слезы одно и то же: «Мама, я не хочу жить. Не могу. Не хочу».
И причина этого нежелания жить, этого надлома, этой пропасти отчаяния была здесь, в нескольких шагах. Эта… эта… Вероника Петровна судорожно искала в памяти подходящее слово, но любое — сердцеедка, разлучница, хищница — казалось плоским, картонным, неспособным передать всю горечь и ненависть, клокотавшую у нее внутри. Даже самое обидное ругательство меркло перед холодным фактом несчастья ее ребёнка.
Покупательница между тем сделала выбор. Легким кивком она что-то указала вежливой девушке-консультанту, та, почтительно склонив голову, завернула в шелестящую бумагу вытянутый тёмный флакон. Довольная покупкой, девушка ловко опустила покупку в большую кожаную сумку, поправила медную прядь, упавшую на щеку, и плавно направилась к выходу. Ее путь лежал мимо Вероники Петровны.
Их взгляды встретились. Всего на мгновение. Девушка скользнула взглядом по пожилой женщине в поношенном драповом пальто, по её лицу, изборождённым морщинами. Взглядом быстрым, безразличным, оценивающим. Не было в нем ни презрения, ни надменности — лишь лёгкая, почти неосознаваемая снисходительность к чужой, неинтересной реальности, мелькнувшая в глубине светлых глаз. И это было хуже любого оскорбления.
И Вероника Петровна… опешила. Ее сердце, и без того изношенное горем, екнуло и замерло. Что-то до ужаса, до леденящего душу озноба знакомое промелькнуло в этом спокойном, полном безмятежного осознания собственного превосходства лице. Где? Когда? В какой далёкой или недавней жизни она видела именно этот взгляд, эту манеру чуть откидывать голову, этот полуизогнутый уголок губ, готовый вот-вот сложиться в снисходительную улыбку?
«Нет, не может быть! Этого просто не может быть!» — пронеслось в голове пожилой женщины. В ушах зазвенело, в висках застучало. Ей стало душно, не хватало воздуха, ароматы, еще недавно казавшиеся изысканными, сплелись в удушливую, тошнотворную смесь. Руки дрожали, когда она, почти не помня себя, ослабила шерстяной шарф на шее и, спотыкаясь, поспешила к стеклянным дверям, за которыми был холодный, но такой желанный теперь воздух.
Резкий зимний ветер ударил в лицо, но не принес облегчения. Он лишь прочистил сознание, и в этой пронзительной ясности к ней пришло неожиданное осознание. Оно нахлынуло волной, смывая все на своем пути. Она поняла! Эта девушка была поразительно, до жути, до содрогания похожа… на нее саму. Молодую.
Тот самый взгляд был ее собственным взглядом, ее броней и оружием, тем самым, с которым она когда-то, много-много лет назад, смотрела на мир, на людей, на чужие судьбы, словно они были декорациями в спектакле, поставленном специально для нее.
Память, разбуженная этой неожиданной встречей, потащила ее назад, в город, уже почти стершийся с карты ее личной истории.
«Ах, какая же ты у меня красавица, Вероничка! Прямо королева заморская! Ищешь, ищешь — а прекрасней тебя все равно не сыщешь!» — голос матери, звонкий от счастья и гордости, до сих пор звучал где-то глубоко в душе.
Мама, маленькая, хлопотливая, с сияющими от восторга глазами, кружила вокруг нее, поправляя складки на розовом шёлковом платье. Платье, сшитое на заказ, нежно облегало ее юную, точёную фигурку, подчёркивая тонкую талию и покатые плечи. Высокая причёска, которую она терпела часами, утыканная невидимками и шпильками, делала ее шею лебединой, а овал лица — нежным и хрупким, как на старинной миниатюре.
Вероника всегда знала о своей красоте. Это было такой же неотъемлемой частью ее, как дыхание. Удивительная, редкостная комбинация: глубокие, как ночное небо, темно-карие, почти черные глаза и густая копна волос цвета спелой пшеницы, отливавших чистым золотом. «Ангельский лик с бесовскими очами», — шептались завистливые подружки, а девушка слышала это и лишь улыбалась про себя, чувствуя себя властительницей их маленького мирка.
Жизнь после школы складывалась как по маслу, словно сама судьба расстилала перед ней ковровую дорожку. Институт покорился ей легко, почти играючи. А потом был Владимир. Владимир Ильич Сомов, старше ее на пятнадцать лет, подающий надежды учёный, без пяти минут кандидат наук, с бархатным баритоном и серьёзным, вдумчивым взглядом из-под очков. Но… женатый.
Их роман, страстный, тайный, а потом и не очень, всколыхнул весь институт. Шепотки за спиной, сочувствующие или осуждающие взгляды подруг — все это лишь распаляло ее.
«Как я решу, так и будет, — говорила она с лёгкой, победной улыбкой, поправляя свою знаменитую белокурую прядь. — Захочу — совсем моим станет. Захочу — назад отдам. Он ведь мой, по праву сильнейшего».
Она чувствовала себя охотницей, получившей самый ценный трофей. Жена Владимира обо всём догадывалась, но не устраивала истерик, не приходила скандалить. Она лишь однажды, холодно и спокойно, поговорила с мужем и предоставила ему выбор: или я, или твоя молодка. И Владимир выбрал Веронику!
Триумф был абсолютным, сладким, опьяняющим! Она ликовала, чувствуя себя не просто влюблённой девушкой, а победительницей, переломившей ход чужой жизни в свою пользу.
Чуть позже, уже после официального бракосочетания, Вероника встретила бывшую жену своего новоиспечённого мужа на улице. Женщина шла навстречу, увидела ее, замедлила шаг, а потом резко, почти побежав, перешла на другую сторону, споткнувшись о тротуар, но не упала – устоять на ногах ей помог молодой мужчина.
А Вероника тогда почувствовала лишь лёгкое, щекочущее нервы удовлетворение. След чужого страдания был для нее лишь подтверждением ее собственной значимости, ее силы. Вероника даже пожалела, что бывшая жена Владимира не рухнула на тротуар – вот была бы потеха!
Дальше жизнь текла по накатанным рельсам. Карьера Владимира взлетела вверх: блестящая защита докторской, профессорское звание, уважение коллег. Он боготворил свою молодую жену, прощал капризы, легкомыслие, иногда — холодность. Ему было уже за сорок, когда Вероника наконец-то решилась родить. На свет появилась Маргарита. Девочка, не унаследовавшая огненной, вызывающей красоты матери. Спокойная, тихая, с мягкими серыми глазами и светлыми волосами, совсем не такими густыми, как у матери.
Маргарита была на редкость кроткой, отзывчивой, жила не для внешнего эффекта, ей было важнее, что внутри, на сердце. Вероника Петровна обожала дочь, но иногда, в глубине души, смутно чувствовала, что между ними лежит пропасть разного понимания мира. Маргарита жила чувством, а не расчётом; отдавала, а не брала – это было неприемлемо для матери.
Маргарита выросла, окончила институт, нашла хорошую, спокойную работу в библиотеке. Вышла замуж по большой, настоящей, как она сама говорила, любви за скромного инженера Дмитрия. Они прожили вместе почти пятнадцать лет — счастливо, душа в душу, пока внезапный удар не обрушился на их привычную семейную жизнь.
Годом ранее в семье произошла ещё одна трагедия: скоропостижно скончался Владимир Ильич. Вероника Петровна осталась одна в пустой профессорской квартире, наполненной дорогими, но бездушными вещами. Одиночество накрыло ее с головой, но главным якорем, смыслом оставалась дочь, ее семья, ее маленькое, но такое прочное счастье.
А два месяца назад, глубокой ночью, в мёртвой тишине квартиры раздался телефонный звонок. Из трубки доносился не голос, а хриплое, срывающееся на крик подобие голоса. Это была Маргарита.
«Мама… Дмитрий… Он ушёл. К другой… Мама, я не хочу жить. Я выпила таблетки… все…»
Мир рухнул в одночасье. Второй раз в жизни Вероника Петровна столкнулась с «другой», но теперь эта «другая» отнимала не чужого мужа, а счастье ее ребёнка, ее кровиночки. Врачи вытащили Маргариту буквально с того света.
Вероника Петровна забрала ее к себе, в пустующую квартиру. Дни и ночи напролёт она выхаживала дочь как младенца, уговаривала съесть ложку супа, отвести безучастный взгляд от окна, говорила, говорила без умолку, приглашала лучших психологов.
Маргарита медленно, мучительно, словно сквозь толщу льда, возвращалась к жизни, но свет в ее глазах так и не зажигался. Он был погашен тем самым взглядом — безразличным, высокомерным, снисходительным. Взглядом «другой», которая украла у неё счастье.
Вероника Петровна не помнила, как добралась до дома. Пальцы дрожали, когда она вставляла ключ в замочную скважину. В прихожей пахло лекарствами и затхлостью непроветриваемого помещения. Она сбросила пальто и прошла в гостиную, теперь служившую спальней для Маргариты.
Комната была погружена в полумрак, тяжёлые портьеры не пропускали свет зимнего дня. На широком диване, укутанная в клетчатый плед, лежала дочь. Она не шелохнулась, не повернула головы на звук шагов, лишь веки чуть дрогнули, выдав, что она не спит. Вероника Петровна подошла и тихо, бережно опустилась на край дивана, положив руку на худенькое плечо дочери.
Долгие минуты царила тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем старинных настенных часов – любимых часов покойного главы семейства.
– Мама… — вдруг прошептала Маргарита, и ее голос, тихий, выболевший, казался звуком из глубокого колодца. — Мамочка, я вот все думаю… Все время думаю. Почему? Почему это случилось именно со мной? Чем я провинилась? Что я сделала не так? Я ведь любила его… Я… Я отдавала ему всю себя… В чем моя вина?
В этих словах, в этой бездонной, детской беспомощности и непонимании, прозвучал весь ужас последних месяцев. И в этот миг Вероника Петровна увидела не свою взрослую дочь, а маленькую Риточку, которую когда-то обидели во дворе, и она прибежала домой с тем же вопросом: «За что?»
И тогда в Веронике Петровне что-то окончательно и бесповоротно переломилось. Стена, которую она годами выстраивала вокруг своего сердца, рассыпалась в прах. Вся ее былая красота, гордость, уверенность, все те победы, что казались когда-то такими важными, — все это превратилось в пыль, в ничто перед страданием ее ребёнка. Перед лицом того горя, причиной которого она, сама того не ведая, стала когда-то давно для другой женщины. Зеркало судьбы повернулось к ней другой, страшной стороной.
Вероника Петровна не сказала ни слова. Вместо этого она порывисто, сильно, как в далёком детстве Маргариты, обняла дочь, прижала к себе, ощутив под руками острые лопатки и вздрагивающие плечи. И заплакала. Заплакала впервые за многие годы — не от жалости к себе, а от осознания тяжёлой, неумолимой правды. Слезы текли по ее щекам, горячие, очищающие, смывая маску равнодушия, которую она носила всю жизнь.
– Прости… — вырвалось у нее сквозь рыдания, слова звучали глухо, прерывисто. — Прости меня, доченька моя… Прости… Это не ты виновата… Это я… Это все я… За грехи матери ты расплачиваешься…
В темноте комнаты, в тишине, нарушаемой лишь сдавленными всхлипами, рождалось новое понимание. Больное, горькое, но необходимое. Вероника Петровна держала в руках свою дочь и наконец-то увидела не следствие, а причину.
Цепь, звенья которой она выковала когда-то сама, вернулась к ней бумерангом, ударив по самому дорогому. И в этом горьком прозрении, в этих слезах покаяния, быть может, только и могла начаться настоящая дорога к исцелению. Не только Маргариты, но и ее самой.
Дорога, на которую она ступила, выйдя из того парфюмерного магазина, где среди тысяч чужих ароматов она вдруг с невыносимой ясностью узнала давно забытый, но такой знакомый запах собственной молодости — запах бездушия и гордыни, который теперь приходилось искупать самой дорогой ценой на свете.