Трекинг показывал: «Доставлено».
Я обновила страницу. Ещё раз. Ещё.
«Доставлено. 7 марта, 14:23. Получено».
Но коробки не было. Ни у двери, ни у соседей, ни в почтовом ящике.
Семьдесят восемь тысяч рублей. Новый телефон — копила три месяца. Ждала неделю.
И вот — «доставлено». А телефона нет.
Я позвонила в службу доставки.
– Здравствуйте, заказ номер...
– Минуту. – Щелчки клавиш. – Заказ доставлен. Сегодня в четырнадцать двадцать три.
– Мне не доставлен. Я дома не была.
– Курьер отметил — передано соседке. Квартира снизу. Она сказала — передаст.
Соседка. Нина Сергеевна. Этажом ниже.
– Он отдал посылку соседке?!
– Да. Она подтвердила, что знает вас и передаст.
– Я не просила!
– Курьер действовал по ситуации. Получатель отсутствовал, соседка согласилась принять.
Я положила трубку. Сердце колотилось.
Ладно. Бывает. Курьер отдал соседке — она передаст. Нормально.
Я спустилась этажом ниже. Позвонила в дверь.
Открыла Нина Сергеевна. Халат цветастый, тапочки. Мы жили в этом доме пять лет — здоровались, иногда болтали в лифте.
– О, Варя! Привет!
– Нина Сергеевна, здравствуйте. Мне курьер посылку привозил. Вам отдал — сказали, вы примете.
Она нахмурилась.
– Посылку? Какую посылку?
– Коробку. Сегодня днём. Курьер сказал — отдал вам.
– Мне? – Она покачала головой. – Нет, ничего не было. Ты ошиблась, наверное.
– Он точно сказал — соседка снизу. Это вы.
– Ну я не знаю. Мне никто ничего не давал.
Она смотрела на меня. Глаза — чуть в сторону. Не прямо.
– Нина Сергеевна. Там телефон был. Дорогой. Семьдесят восемь тысяч.
– Ой, ну я не знаю! Может, другой соседке? Этажом ниже?
– Курьер сказал — ваша квартира.
– Ну ошибся, значит. Мне ничего не приносили.
Она закрыла дверь.
Я стояла на лестничной площадке. Смотрела на закрытую дверь.
Врёт? Или правда ошибка?
Вечером рассказала Семёну.
– Курьер отдал соседке. Она говорит — не было.
– Странно. Может, правда ошибка?
– Какая ошибка? Он точно сказал — квартира снизу. Это она.
– Ну... позвони в доставку. Пусть курьера спросят.
Я позвонила. На следующий день курьер — Дмитрий — перезвонил.
– Да, это я доставлял. Вас дома не было. Я позвонил соседке снизу — она открыла, сказала: «Варя? Да, знаю. Оставляйте, передам».
– Точно она?
– Точно. Женщина в халате. Лет пятьдесят. Расписалась в приложении.
– Расписалась?!
– Ну, нажала кнопку «Получено». Я при ней отметил.
Я сделала скриншот. Трекинг. Время. Статус «Доставлено».
Снова пошла к Нине Сергеевне.
– Курьер говорит — вы расписались. В приложении нажали «Получено».
Она прищурилась.
– А, вспомнила! Была какая-то коробка. Но я думала — моя! Я тоже заказывала кое-что.
– И что вы с ней сделали?
– Открыла. А там — ничего интересного. Какие-то провода.
– Там был телефон!
– Телефон? Не было телефона. Провода какие-то.
– Нина Сергеевна. Я заказывала телефон. Семьдесят восемь тысяч рублей. Вот чек.
Я показала ей скриншот заказа.
Она посмотрела. Лицо не изменилось.
– Ну я не знаю. Может, курьер сам взял. А мне отдал пустую коробку.
– Пустую?!
– Ну, с проводами. Я выбросила.
– Куда выбросили?!
– В мусоропровод. Вчера.
Я стояла и смотрела на неё.
Телефон за семьдесят восемь тысяч. «Выбросила в мусоропровод».
– Нина Сергеевна. Это воровство.
– Что?! Какое воровство?! Я ничего не воровала!
– Вы взяли мою посылку. Открыли. Телефон исчез.
– Не было никакого телефона! Я тебе русским языком говорю — провода!
Она хлопнула дверью.
Я вернулась домой. Руки тряслись.
Следующие три дня я ходила к ней каждый день.
Первый день:
– Нина Сергеевна, давайте разберёмся спокойно. Где телефон?
– Какой телефон?! Не было!
– Курьер видел коробку. Я видела трекинг. Вы расписались.
– Ничего я не расписывалась! Он меня обманул!
– Есть запись в системе.
– Плевать на запись! Меня подставили!
Дверь — хлоп.
Второй день:
– Нина Сергеевна, я не хочу в полицию идти. Просто верните телефон.
Она открыла дверь на цепочку.
– Отстань от меня! Ничего я не брала!
– Вы сами сказали — была коробка. Открыли. «Провода».
– Ну и что?! Выбросила — и всё!
– Вы не выбросили. Вы забрали.
– Ты меня обвиняешь?! Да я на тебя в суд подам за клевету!
Дверь — хлоп.
Третий день:
– Нина Сергеевна...
Она даже не открыла. Крикнула через дверь:
– Уходи! Надоела! Нет у меня никакого телефона!
Я стояла в подъезде. Считала.
Три дня. Три разговора. Три версии.
«Не было посылки».
«Была, но пустая — провода».
«Выбросила в мусоропровод».
И всё — враньё.
Вечером Семён сказал:
– Может, в полицию?
– Подожди. Ещё попробую.
– Чего пробовать? Она явно взяла.
– Надо доказательства.
Я вспомнила — камера. В подъезде. На первом этаже, у входа. Старая, но работающая.
На следующий день пошла к управляющей компании.
– Мне нужна запись с камеры подъезда. Седьмое марта.
– Зачем?
– Украли посылку. Хочу посмотреть.
– Записи храним семь дней. Потом удаляем.
Семь дней. Сегодня — одиннадцатое. Четыре дня осталось.
– Можете сохранить?
– По запросу полиции — да. Без — нет.
Полиция. Значит, без полиции — никак.
Я вернулась домой. Позвонила участковому.
– Здравствуйте. Хочу подать заявление о краже.
– Что украли?
– Телефон. Из посылки. Соседка забрала.
– А вы уверены, что это кража? Может, она вернёт?
– Четыре дня прошу. Не возвращает. Врёт.
– Понятно. Приходите, напишете заявление.
Семён покачал головой.
– Варя. Это соседка. Мы пять лет рядом живём. Может, ещё раз поговорить?
– Я шесть раз говорила. Она врёт. Четыре разных версии рассказала.
– Ну... полиция — это серьёзно. Судимость может быть.
– А семьдесят восемь тысяч — не серьёзно?
Он замолчал.
– Ты же понимаешь, что после этого — никаких отношений?
– Я понимаю. Но она украла мой телефон. И врёт мне в лицо.
Он не спорил.
Утром я пошла к Нине Сергеевне. Последний раз.
– Нина Сергеевна. Я иду в полицию. Пишу заявление. Там есть запись с камеры — как вы берёте мою посылку. Если вернёте телефон сейчас — заявления не будет.
Она открыла дверь. Посмотрела на меня.
– Ничего не докажешь. Телефона не было. Отстань.
И закрыла дверь.
Восемь дней. Шесть разговоров. Четыре версии.
«Не было».
«Была, но пустая».
«Выбросила».
«Отдала мужу — он продал».
Последняя версия — вчера. «Муж продал».
Я проверила. Муж Нины Сергеевны — в командировке. Две недели. С первого марта.
Он не мог продать. Его здесь не было.
Ещё одна ложь.
Хватит.
Заявление я написала пятнадцатого марта.
В отделении полиции — два часа. Объяснения, показания, подписи.
Приложила:
— Скриншот заказа (чек на 78 000 рублей).
— Скриншот трекинга («Доставлено»).
— Контакт курьера (свидетель).
— Просьбу истребовать запись с камеры.
Участковый — молодой парень, лет тридцати — изучил документы.
– Солидно. Есть шансы.
– Камеру успеете?
– Должны. Запрос отправлю сегодня.
– Спасибо.
Через неделю — звонок.
– Варвара Сергеевна? Это участковый. Запись получили.
– И что там?
– Ваша соседка. Седьмого марта, четырнадцать двадцать пять. Берёт коробку из рук курьера. Расписывается в его телефоне. Уходит к себе.
– Ясно видно?
– Лицо, коробка, подпись. Всё ясно.
Я закрыла глаза.
Есть. Доказательство.
– Что дальше?
– Допросим соседку. Потом — решение о возбуждении дела.
– Спасибо.
Допрос был через три дня.
Нину Сергеевну вызвали в отделение. Она пришла — возмущённая, громкая.
– Это произвол! Меня оклеветали! Я ничего не брала!
Ей показали запись.
Она замолчала.
– Это... это недоразумение...
– На видео — вы берёте посылку. Расписываетесь. Где телефон?
– Я... я думала — моя посылка...
– Вы открыли чужую посылку?
– Я ошиблась!
– Где телефон?
Молчание.
– Я... я его продала.
– Куда?
– На Авито. Я не знала, что он чужой!
– Вы восемь дней говорили соседке, что не брали посылку. Теперь — «продала». Где деньги?
– Потратила...
Дело возбудили на следующий день.
Статья 158 УК РФ. Кража.
Через месяц — суд.
Я пришла с папкой. Чеки, скриншоты, распечатки переписки с доставкой.
Нина Сергеевна — с мужем. Тем самым, который «продал телефон». Который был в командировке.
Адвокат у неё был. Бесплатный, от государства.
Судья зачитала обвинение.
«Гражданка Н.С. умышленно присвоила чужое имущество, а именно мобильный телефон стоимостью 78 000 рублей, введя в заблуждение курьера и впоследствии продав похищенное имущество через интернет-платформу».
Нина Сергеевна плакала.
– Я не хотела! Я ошиблась! Думала — моя посылка!
Судья:
– Вы восемь дней отрицали получение. Давали противоречивые показания. Продали чужой телефон. Это не ошибка.
Приговор:
Штраф — 40 000 рублей.
Условный срок — 1 год.
Возмещение ущерба — 78 000 рублей.
Судимость.
Нина Сергеевна рыдала. Муж смотрел на меня — глаза тяжёлые, злые.
Я вышла из зала.
На улице — март. Солнце. Весна.
Семён ждал у машины.
– Ну как?
– Год условно. Штраф. Возмещение.
– Серьёзно.
– Она украла. Восемь дней врала. Продала. Это серьёзно.
Он кивнул.
– Поехали домой.
Прошло три месяца.
Телефон вернули. Нашли на Авито — покупатель сдал, когда узнал, что краденый. Деньги за ущерб — получила. Штраф соседка заплатила. Судимость — осталась.
Но отношения — тоже остались. Вернее — их отсутствие.
Нина Сергеевна не здоровается. Отворачивается, когда видит меня. Однажды — плюнула вслед. Я слышала.
На нашей двери появилась надпись. Маркером. «Стукачка».
Я сфотографировала, закрасила. На следующий день — снова. Закрасила. На третий — снова.
Пошла к участковому.
– Это она?
– Скорее всего. Но доказательств нет. Камера в подъезде — только на входе.
– И что делать?
– Терпеть. Или переезжать.
Терпеть. После того как она украла мой телефон.
Муж Нины Сергеевны — Виктор — приходил однажды. Вечером. Стоял у нашей двери, орал.
– Вы нам жизнь сломали! Из-за телефона! Судимость жене! Как теперь жить?!
Семён вышел.
– Виктор, успокойтесь.
– Не буду успокаиваться! Ваша жена — стерва! Из-за неё Нина теперь с судимостью!
– Нина украла посылку. Восемь дней врала. Продала чужой телефон. Это не наша вина.
– Да она ошиблась! Думала — своя посылка!
– Она восемь дней «ошибалась»? И продала «по ошибке»? На Авито?
Виктор замолчал.
– Вы ещё пожалеете, – сказал он и ушёл.
Другие соседи — разделились.
Бабушка с пятого этажа — жмёт руку.
– Правильно сделала. Нинка всегда чужое хватала. Посылки путала, письма забирала. Давно пора было.
Семья с третьего — не здоровается.
– Из-за телефона — судимость. Можно было по-человечески.
Молодая пара с первого — нейтрально.
– Мы не знаем, что там было. Не наше дело.
Мама позвонила.
– Варя, я слышала. Суд был?
– Да.
– И что?
– Год условно. Штраф. Возмещение.
– Господи... Из-за телефона?
– Из-за семидесяти восьми тысяч, мам. Которые она украла. И восемь дней врала мне в лицо.
– Ну всё равно... Соседи же. Могли договориться.
– Как договориться? Она говорила — «не брала». Потом — «выбросила». Потом — «муж продал». Шесть раз я к ней ходила. Шесть раз она врала.
Мама вздохнула.
– Ну теперь-то что. Судимость у человека.
– Это её выбор. Не мой.
Семён вчера спросил:
– Ты не жалеешь?
– О чём?
– О суде. О судимости.
Я подумала.
– Нет.
– Почему?
– Потому что она восемь дней могла вернуть. Я просила. Шесть раз. Она выбрала — врать. Продать. Говорить «ничего не докажешь».
– И теперь?
– Теперь — доказала.
Он кивнул.
– Я тебя поддерживаю. Просто... это тяжело. Соседи, подъезд, надписи на двери.
– Знаю. Но если бы я промолчала — она бы решила, что можно. Что сойдёт с рук.
– А так?
– А так — не сошло.
Половина знакомых говорит — правильно.
«Это воровство. Семьдесят восемь тысяч — не мелочь. Она восемь дней врала. Продала чужое. Получила по заслугам».
Вторая половина — перегнула.
«Судимость? Из-за телефона? Можно было договориться. Соседи же! Теперь враги навсегда. Надписи на двери. Это того стоило?»
Может, стоило. Может, нет.
Знаю одно: я просила вернуть. Шесть раз. Восемь дней. Она могла — в любой момент. Сказать: «Извини, ошиблась. Вот телефон».
Не сказала.
Врала. Отпиралась. Продала.
И когда я сказала — «иду в полицию», ответила: «Ничего не докажешь».
Я доказала.
Теперь у неё судимость. Штраф. Год условно.
А у меня — телефон, деньги и надпись «Стукачка» на двери.
Из-за телефона — судимость? Или восемь дней вранья — это не ошибка, а воровство?