Июльский день был жарким и душным. Казалось, дышать нечем.
Дед Филимон вышел в сад, сел на скамеечку в тени старой яблони, задумался, а потом и задремал, опершись обеими руками на свою палочку-помощницу.
- Дед, ты тут не помер? – окликнул старичка сосед Григорий, молодой и веселый мужик, и слегка потрепал его за плечо.
- Живой вроде! – очень даже бодро ответил Филимон. – Маленько уснул. А ты как здесь появился?
- Тебя увидел из своего сада, вот и пришел. Жарко что-то – гроза, похоже, будет.
- Ага. Вон и птицы замолчали, и цветы закрываются. Нынче цветов много, меду пчелы натаскают.
- В старину, дед, в Ободануре занимался кто медом? – спросил Григорий, присаживаясь рядом с Филимоном.
- А как же! – с воодушевлением воскликнул дед Филимон. – Сергей Лукоянов (отца его Лукояном звали) шибко уважал этот промысел. Он с сыновьями по лесу искал дупла, занятые пчелами. Потом осенью они прорубали дыру пониже пчелиного летка, соты подрезали, складывали в корзины и вниз спускали. Это называлось бортничеством. Весь мед не забирали, чтобы пчелы могли перезимовать.
Как-то поехал Сергей в лес с младшим сыном Иваном, еще не женатым парнем. То ли они случайно спугнули отдыхавшего медведя, то ли осерчал на них косолапый за то, что они хотели его мед увезти, не знаю. Но набросился косматый зверь на мужиков. Отец подрастерялся, а Иван схватил топор и смело шагнул навстречу хозяину леса.
Рявкнул медведь, ударил парня когтистой лапой по голове, крутнулся на одном месте и исчез в кустах. А у Ивана все лицо залито кровью, и лохмотья кожи со щек свисают.
Положил отец сына в телегу и погнал в соседнюю марийскую деревню. Там жила известная на всю округу знахарка, баба умелая в этом деле.
- А чего не к врачам, в город? – подивился Григорий.
- По бездорожью, да за такие версты? Помер бы парень в дороге.
А так успели вовремя. Старуха кровь уняла и лицо сшила волосяными нитками. Как могла, заштопала. Шрамы, конечно, на лице уродливые, и рот заметно скривился.
Мать, бывало, посмотрит на сына, сразу в слезы. Люди отворачиваются, деревенские ребятишки испуганно шарахаются.
Стала как-то семья Сергея Лукоянова собираться, чтобы поехать в село. Хотели посвататься, пришла пора женить старшего сына. Отец и говорит Ивану: «Сынок, ты прости, но тебя мы с собой не возьмем. Шибко ты страхолюдный!»
Вот как вышло!
Когда к вечеру вернулись, веселые, с песнями, Ивана дома уже не было.
- Из дома ушел?
- Уехал, - пояснил рассказчик. – Собрал в телегу нужные инструменты, продуктов взял и отправился в отшельничество. В десяти верстах от нашей деревни облюбовал для жилья в еловом бору поляну и поселился там. Место чистое, сухое, на высоком берегу небольшой лесной речки.
Первым делом построил конюшню, чтобы его лошадку волки не съели, медведь не заломал. Потом уже отец с сыновьями разыскали Ивана, помогли и избу срубить.
- Как он жил-то в лесу один? Звери кругом, глухомань, комары!
- Хорошо жил. Речку он перегородил, хорошую плотину поднял. Река разлилась, овраги затопила, целое море образовалось. Иван на челне плавал, сетями рыбу ловил.
А комаров не стало в первое же лето. Отшельник пни от сваленных деревьев сжигал прямо на месте, в земле. Они все время тлели, дымили – комары и гнус всякий срочно покинули этот лес.
Звери никуда не ушли, но главным здешним хозяином очень быстро Ивана признали. Несколько медведей, пока парень рыбу ловил, лежали на берегу, ждали, когда он привезет улов. Рыбак тут же чистил добычу, головы отрезал и бросал этим то ли нахлебникам, то ли жадным «чиновникам», требующим свою мзду.
Во второе лето или третье, точно не знаю, к Ивану пришли две гостьи, девки из Ободанура. Незамужние, женихи их отвергли. Одна была чернущей, как головешка, даже усики над губой просматривались, а вторая - рыжая и конопатая.
- Иван, а возьми которую из нас в жены! – предложили они отшельнику. – Нужна же тебе хозяйка.
- Так ведь я страшный, уродливый! – засомневался Иван.
- Днем работать надо, некогда любоваться друг на дружку, -заявила одна из девок.
- А ночью не на лицо смотрят! – смело хохотнула вторая, более бойкая.
- Коли так, - объявил Иван, - у меня здесь другие порядки - обеих беру!
- Мы согласные! – с радостью закивали головами «невесты».
Девки оказались добрыми бабами. Не ссорились, рожали исправно, а еще они подсказали Ивану (надо же, бабий ум тоже бывает сметливым!) одну мысль. Зачем лазить на деревья за медом? Можно ведь осторожненько уронить дерево, выпилить борть, привезти ее сюда, и пусть живут пчелы недалеко от дома, на расчищенной поляне. Правда, пасеку эту пришлось огородить высоким забором и потребовалось несколько раз дубиной пристыдить пару косолапых любителей сладкого.
Бывали ли хуторяне в миру? А как же, приходилось. Кстати, лицо Ивана заросло такой густой бородой, что шрамы уже не были видны, и кривой рот его едва ли можно было разглядеть.
Через несколько лет на хутор Ивана заглянул батюшка, сельский священник. Обошел все, осмотрел и сказал:
- Две жены – то грех великий, но живете ладно, добротно. Значит, Господь вам благоволит. Он вам все и простил давно. А вот детишек надо окрестить.
Повели детвору на берег пруда, выстроили в ряд. Батюшка прочитал нужные молитвы, облил всех из ведра и каждому крестик подарил.
Потом батюшку хозяева угощали обедом и крепкой медовухой. А уже в селе священник, делая запись в книге, переписал семью Ивана, назвав всех отроков и отроковиц Медовиковыми.
- Погодь, дед! А хутор сейчас этот где? Что-то я не слыхал о нем!
- Колхозы стали создавать - богатых мужиков раскулачивали, домашних животных отбирали и на колхозный двор отводили. Пришли активисты на хутор, коров, лошадей с собой забрали. А что делать с пасекой? Ничего не придумали, взяли да подожгли борти: не оставлять же пчел кулакам-мироедам. Вместе с хутором много лесу тогда выгорело.
- И ничего от хутора не осталось?
- Охотники говорили, что какие-то головешки можно еще в траве отыскать, и сказывали, медведи почему-то любят в тех местах берлоги устраивать.
Пруд будто бы долго сохранялся: каждую весну бобры плотину чинили. Но потом зверьков этих сами же охотники переловили, и вода ушла. Так что нет хутора! Фамилия осталась – сейчас в нашей округе, почитай, в каждой деревне Медовиковы проживают.
Ты, Григорий, давай, иди к себе с богом. Да и мне пора. Свежим ветром подуло – не простыть бы, да и вот-вот гроза начнется.
(Щеглов Владимир, Николаева Эльвира).