От автора: Если вы впервые читаете подобный рассказ, то лучше вам начать с первой части и познакомиться с главными героями поближе.
Часть первая: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b?share_to=link
Село при женском монастыре жило тише, чем положено живым местам. Дома стояли низкие, крыши — почерневшие от лет и дождей, дороги — вытоптанные до глины. Здесь не смеялись громко, не пели по вечерам, не ругались у колодца. Даже собаки лаяли вполголоса, словно боялись потревожить кого-то невидимого.
Святой алтарь стоял на пригорке, чуть в стороне от монастырских стен. Каменный, старый, сложенный ещё до того, как здесь возвели сам монастырь. Говорили, что место это благословлено самой землёй: трава вокруг всегда была гуще, снег ложился мягче, а раны, промытые водой из стоявшего рядом источника, затягивались быстрее. Сюда приходили женщины — молиться о детях, о мужьях, о прощении. Иногда — просто посидеть рядом, когда становилось невыносимо.
Эта ночь была неправильной. Слишком тёплой для первого снега, слишком тихой. Луна висела низко, желтоватая, словно больной глаз, и свет её не давал утешения — лишь подчёркивал тени. Воздух пах не дымом и не землёй, а чем-то кислым, затхлым, как в подвале, который давно не открывали.
Первыми почувствовали неладное монахини. Не словами — нутром. Одна проснулась с криком, другая — в холодном поту, третья не смогла дочитать вечернюю молитву, потому что язык словно налился свинцом. Настоятельница приказала усилить ночное дежурство, но сама не могла объяснить, от чего именно.
А внизу, у алтаря, уже шевелились тени.
Их было трое. Или четверо — глаз скользил по ним, отказывался считать точно. Они не носили монашеских ряс, но и крестьянской одежды на них не было. Лохмотья, пропитанные грязью и чем-то тёмным, облепляли тела, словно старая кожа. Лица прятались под капюшонами, но иногда лунный свет выхватывал кусок — слишком бледный, слишком неподвижный, будто это не живое лицо, а плохо сделанная маска.
— Здесь, — хрипло сказал один. Голос был как ржавое железо по камню. — Земля помнит.
Они не молились. Они работали.
С алтаря соскоблили старые знаки — осторожно, с уважением, как вор снимает икону, зная её цену. Камень поддавался неохотно, будто сопротивлялся. Когда один из них порезал ладонь, кровь упала на алтарь — и не впиталась. Она зашипела.
Тогда они заулыбались.
Из-под ряс достали то, чего здесь быть не должно: кости, обугленные до чёрного; сосуды с густой, тёмной жидкостью; ножи без крестовин, лезвия которых не отражали свет. Они чертили знаки, не похожие ни на одну букву. Шептали слова, от которых у камня появлялись трещины, тонкие, как паутина.
Где-то далеко, в лесу, протяжно ухнула сова — и тут же смолкла.
Когда всё было готово, один из них поднял голову и вдохнул, словно прислушиваясь не к воздуху, а к самому миру.
— Чувствуешь? — спросил он.
— Да, — ответили ему. — Печать треснула. Теперь можно.
Они зажгли огонь. Не из хвороста — из того, что не должно гореть. Пламя было тёмным, почти чёрным, и не грело. Оно тянулось вниз, а не вверх, и от него по земле расползалась тень, будто живая.
Где-то в эту же минуту Иоанн и Акакий вздрогнули, не зная почему. Просто стало тяжело дышать. Просто сердце пропустило удар.
Вторая печать ещё держалась.
Но алтарь — уже нет.
***
Они шли молча долго. Снег скрипел под сапогами, лес по обе стороны дороги стоял тёмный, настороженный, будто слушал. Ночь была неглубокая, тревожная — такая, в которой каждый звук кажется важнее, чем он есть на самом деле.
Акакий нарушил тишину первым.
— Повтори ещё раз, — буркнул он, не оборачиваясь. — Слово в слово.
Иоанн сжал книгу под рясой, словно она могла укусить.
— И падёт вторая печать, когда святой алтарь будет осквернён, и будет принесена кровавая жертва.
Он произнёс это вслух — и ему показалось, что лес стал ближе. Не шагнул, нет. Просто наклонился к дороге.
Акакий тихо выругался. Не зло, не громко — устало.
— Это он, — сказал он наконец. — Алтарь у женского Боголюбского монастыря. Старый. Древний. Правильное место для такой гадости.
Он хмыкнул, и в голосе его мелькнула привычная ехидца:
— Женский монастырь… ммм… прямо предвкушаю.
Иоанн резко остановился.
— Не смешно, Акакий.
Бес обернулся. Улыбка исчезла, будто её и не было.
— Ладно, ладно. Молчу.
Они пошли дальше. Несколько шагов — и Иоанн выдохнул, словно долго держал воздух в груди.
— Я всех подвёл, — сказал он тихо. — Настоятеля. Монастырь. Тебя… Я не должен был брать книгу. Не должен был читать. Это моя вина.
Акакий фыркнул, но без обычной насмешки.
— Успокойся, Ваня. Всё хорошо.
— Нет, не хорошо!
— Хорошо в том смысле, что мы ещё живы, — огрызнулся бес. — А значит, можем что-то сделать.
Он замедлил шаг, поравнялся с Иоанном.
— И давай без этого вашего любимого «я виноват один». Мы оба виноваты. Если уж на то пошло.
Иоанн посмотрел на него исподлобья.
— Ты знал.
Акакий помолчал. Долго. Слишком долго для существа, которое обычно болтает без умолку.
— Я знал не всё, — наконец сказал он. — И не так, как оно вышло. Думаешь, я мечтал ломать печати? Да мне этих печатей в аду по горло хватало, поверь.
Он пнул камешек с дороги, тот ушёл в снег.
— Кто же знал… — буркнул он. — Что будет вот так.
Они снова замолчали. Где-то далеко треснула ветка. Иоанн вздрогнул.
— Кровавая жертва, — произнёс он. — Это обязательно человек?
— К сожалению, чаще всего — да, — ответил Акакий. — Но еретики народ изобретательный. Им главное — смысл. Боль. Осквернение. Они не режут просто так.
— А если мы не успеем?
Акакий скривился.
— Тогда печать падёт. И тогда… — он махнул рукой, — тогда станет веселее. Не тебе и не мне.
Иоанн опустил голову.
— Я священник, Акакий. Я должен был хранить, а не красть. Я назвал книгу своей…
Бес остановился и резко развернулся к нему.
— Слушай меня внимательно, святоша. Ты не хотел зла. Ты не служил аду. Ты хотел понять. Это важно.
— Важно ли это миру?
Акакий открыл рот — и закрыл. Ответа у него не было.
Они шли дальше, к женскому монастырю, к алтарю, который, возможно, уже был осквернён. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым, вязким чувством: поздно, но ещё не совсем.
И где-то глубоко внутри Акакий впервые честно подумал: если придётся выбирать — он выберет не ад.
Пока ещё не вслух. Пока ещё не до конца.
Они вышли к монастырю утром. Небо было низкое, свинцовое, снег уже не падал, но воздух стоял мёртвый, неподвижный, как перед бурей.
Обычно здесь было шумно. Женский Боголюбский монастырь жил своей жизнью: сестры сновали по двору, кто с вёдрами, кто с корзинами, кто с книгой под мышкой; у ворот толклись паломники, у стены сидели нищие, в трапезной с утра уже гремели котлы.
Теперь — ничего. Ни голосов. Ни шагов. Даже дыма из труб. Иоанн остановился, и холод прошёлся по спине не от ветра.
— Плохо, — тихо сказал он.
— Ага, — отозвался Акакий. — Слишком тихо. Так тихо бывает либо на кладбище… либо перед ним.
Ворота монастыря стояли закрыты. Не заперты на засов — именно закрыты, аккуратно, как если бы их прикрыли изнутри и ушли. Во дворе — ни души.
— Разделимся, — сказал Акакий, уже оглядываясь в сторону рощицы, где стоял алтарь. — Мне всё равно внутрь лезть — удовольствие сомнительное. А вот алтарь я гляну.
— Будь осторожен, — машинально сказал Иоанн.
Бес усмехнулся.
— Поздновато ты начал обо мне беспокоиться, Ваня.
И исчез между деревьями, почти не оставляя следов.
Иоанн остался один. Он подошёл к воротам, постучал — сначала ладонью, потом кулаком.
— Матушки! — позвал он. — Это Отец Иоанн! Откройте!
Ответа не было.
Он подёргал створки — заперто. Обошёл монастырь вдоль стены, заглядывая в окна. Везде темно. Где-то ставни закрыты, где-то приоткрыты, но внутри — пустота. Ни свечей, ни теней.
— Эй! — крикнул он громче. — Здесь есть кто живой?!
Эхо отозвалось глухо и тут же умерло.
Иоанн почувствовал, как под рясой холодеют руки. Он пошёл вдоль стены снова, сбиваясь с шага, словно надеялся, что за следующим углом всё окажется обычным: сестра с метлой, послушница с ведром, чей-то окрик.
Ничего.
***
Акакий вышел к алтарю один.
Он стоял в небольшой роще, в стороне от монастыря — древний, низкий, сложенный из тёмного камня, потемневшего не от времени даже, а от молитв и крови. Когда-то здесь зажигали свечи, клали цветы, оставляли хлеб и записки с именами. Теперь камень был расколот, будто по нему ударили изнутри. Символы — выскоблены, стерты не небрежно, а старательно, с ненавистью. Кровь впиталась в землю, ещё тёплую, ещё живую.
Акакий присел, провёл пальцами по трещине.
— Чтоб вас всех… — пробормотал он.
— Поздно ругаешься, — раздался голос за спиной.
Акакий не вздрогнул. Только выпрямился и медленно повернулся.
Корней стоял между деревьями, опираясь на посох, будто на прогулке. Одет аккуратно, почти по-человечески, с лёгкой усмешкой, от которой хотелось ударить сразу, не спрашивая.
— Ну здравствуй, герой, — сказал демон перекрёстка. — Не ожидал меня увидеть? А зря. Такие, как ты, всегда притягивают внимание.
— Убирайся, — огрызнулся Акакий. — Я не в настроении.
Корней усмехнулся, шагнул ближе, оглядел алтарь.
— Ай-яй-яй… — покачал головой. — А ведь ты хотел всё исправить. Подмены, ложные следы… мило. Почти трогательно. Я даже растрогался. Почти.
Он посмотрел прямо на беса.
— Ты влюбился в священника, Акакий. Представляешь? Бес. В святошу. Ад бы аплодировал, если бы не плевался одновременно.
— Я выбрал сторону, — хрипло сказал Акакий. — И не твою.
Корней рассмеялся. Не громко — с удовольствием.
— Сторону? — он наклонил голову. — Напомнить, кто тебя выпустил из Ада? Кто дал тебе ноги, воздух, свободу? Ты был пылью в отчётах. Мелким чернильным пятном. А теперь стоишь здесь и рассуждаешь о выборе.
Акакий сжал когти.
— Я не вернусь, — сказал он. — Хоть режь.
— Резать тебя — не моя работа, — спокойно ответил Корней. — Я не солдат. Я — перекрёсток. Я прихожу смотреть. Передавать. Наслаждаться.
Он подошёл совсем близко, так, что Акакий почувствовал запах пепла и старой крови.
— На тебя объявлена охота. Настоящая. Не эта возня с заданиями и уговорами. За твою голову уже спорят.
— Тогда чего ты ждешь? — усмехнулся Акакий криво. — Почему не нападаешь?
Корней развёл руками.
— Я же сказал. Это не моя забота. Я пришёл посмотреть на беса, который чувствует как человек. И посмеяться. Такое редко увидишь.
Он взглянул на алтарь ещё раз.
— Вторая печать почти пала. И вы это колесо уже не остановите.
Корней сделал шаг назад, будто разговор наскучил.
— Кстати… — бросил он небрежно. — Где книга?
Акакий промолчал. Корней прищурился, улыбка стала шире.
— У святоши, да? — сказал он мягко. — Береги его. Пока можешь.
И исчез, будто его и не было — только ветки качнулись, и холод прошёл между деревьев. Акакий остался один у осквернённого алтаря. Он посмотрел на трещину в камне, потом на свои руки.
— Чувствует как человек… — пробормотал он. — Проклятие это, а не редкость.
И впервые за всё своё адское существование ему стало по-настоящему страшно.
***
Когда Иоанн уже начал думать о худшем, из-за деревьев показался Акакий.
— Ну? — спросил Иоанн, хотя ответ уже видел по его лицу.
Бес остановился, почесал когтем подбородок — жест привычный, почти бытовой, но глаза у него были чужие, тёмные.
— Алтарь осквернён, — сказал он. — Камень треснул. Знаки стёрты. Кровь… свежая.
Иоанн сглотнул.
— Значит… — Он не договорил.
Акакий кивнул.
— Боюсь, святоша, мы опоздали. Но...
Он посмотрел на закрытые ворота монастыря, потом обратно на Иоанна.
— Если я хоть что-то понимаю… то сестёр внутри либо уже нет… либо они сейчас молятся так, как молятся в последний раз.
Они нашли лаз не сразу.
Служебная калитка за хозяйственным двором была прикрыта, но не заперта — будто кто-то в спешке забыл о ней. Иоанн перекрестился и шагнул первым. Акакий — следом… и тут же зашипел, словно его облили кипятком.
— Ай! Чтоб вас… — он согнулся, прижимая ладонь к земле. — Святая… зараза… Она жжётся! Сильнее чем в простой церкви! Реально жжётся!
— Шшшш.... Терпи, — шепнул Иоанн. — Или уходи.
— Да куда ж я уйду, — огрызнулся бес, выпрямляясь.
Он шагал, кривясь, будто каждый камень под ногами был гвоздём. Земля монастыря принимала Иоанна легко, а Акакия — будто пережёвывала.
Внутри было тихо. Слишком.
Они шли по коридорам, заглядывая в кельи. Пустые кровати, опрокинутые табуреты, на столах — недоеденный хлеб, потухшие свечи. В одной комнате шкаф стоял приоткрытым. Акакий тут же сунул туда нос.
— Ну-ка… — прошептал он с азартом. — Всегда было интересно… что они там носят…под юбками... хоть бы кружева, не панталоны...
— Акакий! — прошипел Иоанн.
— Да ладно тебе, — обиженно буркнул бес, выныривая из шкафа. — Ничего интересного. Всё строго, всё закрыто. Разочарование века. Я думал, у них там хоть фантазия есть. Хотя, может это просто шкаф самой старшей настоятельницы....бррр, нет... брысь картинка...
Иоанн не удержался — уголок губ дёрнулся. И тут же они замерли.
Голоса.
Двое. Грубо, раздражённо, шёпотом, который срывался в злость.
— Я говорю, не получается! — шипел один.
— Потому что ты криво чертил! Кулаками эту дверь не выбить! — отвечал другой. — Алтарь сработал, печать надломили, а дальше что?! Где жертва?! Чертовы монашки!
Иоанн выглянул из-за угла. В дальнем зале двое еретиков метались у запертой святыни. Двери были исписаны символами, заляпаны копотью, но держались. За ними — тишина. Похоже все монахини успели спрятаться.
— Ни одной, — зло сказал первый. — Все там.
Акакий тихо хихикнул, прикрывая рот когтем.
— Вот олухи! Ох, люблю, когда планы летят к чертям, — прошептал он Иоанну. — Слушай внимательно, святоша. Алтарь они осквернили, да. Печать треснула. Но жертвы нет — значит, она ещё держится.
Он посмотрел на двоих, ссорящихся у дверей, и глаза его блеснули.
— Если мы избавимся от этих умников… — тихо сказал он, — вторая печать не падёт. И тогда, возможно… возможно, мы ещё что-то можем спасти.
Иоанн сжал крест в ладони.
— Тогда не медлим, — ответил он.
Они вышли из тени одновременно.
Иоанн — первым, с поднятым крестом, шаг быстрый, решительный, без сомнений. Акакий — сбоку, почти прыжком, с кривой ухмылкой и уже готовым ножом.
— Ну что, книжные черви, — прошипел бес, — экзамен по ереси сдаём устно или сразу кровью?
Первый еретик обернулся слишком поздно. Он замахнулся ножом, но Иоанн шагнул вперёд и ударил кулаком в лицо — сухо, жёстко, ломая нос. Акакий тут же вцепился второму в ногу, полоснул когтем по сухожилию.
— Стоять, гад! Святая земля, между прочим, не повод расслабляться! — рявкнул он, морщась, когда пол под лапами вновь обжёг, как уголь.
Еретик рухнул, но успел полоснуть в ответ. Кровь брызнула. Бес зашипел — не от боли, от злости.
— Ах ты ж… да я тебя сейчас по самые отчёты запишу! В самый конец, самым мелким шрифтом!
Он ударил снова. Глубоко. Без шуток.
Иоанн тем временем добил первого. Не молился. Не колебался. Просто сделал то, что нужно было сделать. Потом замер, тяжело дыша, глядя на тела.
— Хорошо что их было двое, — сказал он глухо.
— И оба были лишними, — буркнул Акакий, вытирая коготь о рясу мёртвого. — Фух… ненавижу святые места. Всё чешется. И горит. И вообще — атмосфера давит.
Иоанн подошёл к дверям святыни и постучал.
— Всё кончено. Выходите. Опасности больше нет.
Сначала — тишина. Потом засовы, осторожно. Дверь приоткрылась. Лица — бледные, заплаканные. Шёпот благодарности. Монахини выходили медленно, будто не веря, что можно. Старшие тут же начали уводить молодых, обнимать, крестить, шептать молитвы.
И тогда одна из настоятельниц остановилась.
Она посмотрела на тела. Пересчитала. Раз. Два.
— Подождите… — сказала она.
— Их… их было трое.
Слово «трое» ещё не успело повиснуть в воздухе, когда из-за колонны вышел он.
Тонкий. Серый. Почти незаметный до этого момента. Он двигался быстро, как тень, и шептал — не на одном из известных языков. Нож сверкнул, и кровь брызнула на белый камень. Настоятельница упала, даже не вскрикнув.
Крик разорвал зал следом. Паника. Молитвы вперемешку с рыданиями. Кровь стекала по плитам, и в этот миг земля содрогнулась.
Глухо. Глубоко. Будто где-то в самом чреве мира что-то треснуло окончательно.
Еретик исчез за колоннами так же быстро, как и появился. Акакий замер.
— Нет… — выдохнул он. — Нет-нет-нет…
Иоанн почувствовал это всем телом. Не звуком. Не зрением. А внутренним холодом. Вторая печать пала. И где-то далеко, за пределами этого монастыря, что-то древнее и терпеливое сделало ещё один шаг к свободе.
***
Их уговаривали остаться.
Сёстры говорили тихо, почти шёпотом, словно боялись спугнуть хрупкое равновесие, что установилось после кошмара. Предлагали кров, горячую похлёбку, чистые бинты. Благодарили Иоанна — искренне, до слёз. На Акакия же смотрели иначе: настороженно, украдкой, крестясь за его спиной. Но никто не прогонял. Он дрался за них. Он истекал кровью на святой земле. Этого оказалось достаточно, чтобы дать ему право хотя бы на молчаливое прощение.
— Спасибо, — сказал Иоанн. — Но нам нужно идти.
Он не объяснял. И не оправдывался. Просто знал — задерживаться нельзя.
Они вышли за стены монастыря, и только когда колокольный звон остался позади, Иоанн остановился. Достал книгу. Ту самую. Тяжёлую, словно в неё вшили не бумагу, а камень и грехи мира.
Он открыл её — уверенно, без суеты — и попытался перелистнуть дальше.
Не вышло.
Страницы, будто живые, не поддавались. Бумага не рвалась, не скрипела — просто не пускала. Словно кто-то держал её с другой стороны.
Иоанн нахмурился, попробовал снова. Безрезультатно.
— Странно… — пробормотал он.
Акакий заглянул через плечо, прищурился.
— А-а-а… вот оно что. Хитрая дрянь.
— Что? — Иоанн поднял на него взгляд.
— Ты только сейчас понял? — бес усмехнулся. — Она открывается по очереди. Пока печать не пала — дальше не пустит. Как приличная хозяйка: сначала разувайся, потом проходи.
Иоанн медленно выдохнул.
— Как я раньше этого не заметил…
— Потому что ты истинный святоша. Столько раз держал её в руках и даже не пытался заглянуть в конец, — хмыкнул Акакий. — Я вот всегда так делаю. Беру книгу — и сразу туда, где всё самое интересное. Любопытство, знаешь ли.
— Никогда так не делаю, бес, — отрезал Иоанн. — К тому же, если ты не заметил, мы всё время спешили.
Третья печать.
Иоанн задержал дыхание.
— Что ж… — сказал Акакий уже тише. — Раз уж открылась только она, давай посмотрим, что нас ждёт.
Иоанн кивнул, но не стал читать сразу. Не здесь. Он сунул книгу обратно. Сейчас его мучило другое.
— Меня беспокоит ещё один вопрос, — наконец произнёс он. — Откуда демоны знают содержание книги? Она же открывает свои тайны по порядку. Никто не мог прочесть её целиком.
Акакий усмехнулся, но в этой усмешке не было обычной насмешки.
— А вот это, Ваня… — он почесал затылок когтем, — вопрос вопросов.
Он посмотрел куда-то вдаль, туда, где дорога терялась между голых деревьев.
— И мне совсем не нравится ответ, который первым приходит в голову.
Они снова двинулись в путь. А книга за пазухой Иоанна стала будто тяжелее — словно с каждой сломанной печатью в неё добавлялся ещё один груз, который рано или поздно придётся нести до самого конца...
Продолжение: https://dzen.ru/a/aYg9fmDA6Q2dis5h?share_to=link