Вечер пятницы тянулся густым, липким маревом. Ольга, уставшая после недели работы и поездки в супермаркет, расставляла пакеты с продуктами на кухне. Из гостиной доносились звуки футбола. Артем лежал на диване, уткнувшись в телефон. Он пришел с работы раньше, но даже не поинтересовался, нужна ли помощь.
— Артем, помоги донести коробку с водой, тяжело, — позвала она, снимая куртку.
— Сейчас, погоди, — бросил он, не отрывая взгляда от экрана.
Ольга вздохнула и потащила коробку сама. Последней каплей стало то, что он, проходя на кухню за пивом, даже не заметил ее усилий. Он просто переступил через лежащую на полу пачку сока.
Ужин проходил в гнетущем молчании. Ольга чувствовала, как напряжение копится в воздухе, словно перед грозой. Она попыталась завести разговор о планах на выходные — возможно, съездить к ее родителям.
— К родителям? — флегматично пережевывая котлету, произнес Артем. — У нас тут другие вопросы назрели.
Ольга почувствовала холодок под ложечкой.
— Какие вопросы?
Артем отложил вилку, положил руки на стол. Его лицо выражало напускную, усталую серьезность.
— Давай по-взрослому, Оль. Я давно наблюдаю. Ты совсем распустилась.
Она опустила глаза на свою тарелку, не понимая, с чего начался этот разговор.
— В каком смысле?
— Во всех! — его голос зазвучал громче, обвиняюще. — Дом запущен, ужин — разогретый полуфабрикат. Ты на себя всю зарплату тратишь, судя по всему. Новое пальто видел. А самое главное — ты перестала уважать мою мать. После того случая на ее дне рождения она до сих пор расстроена.
Случай был пустяковым: Валентина Ивановна сделала язвительное замечание о бездетности Ольги, а та, сдержавшись весь вечер, вежливо ответила, что это их с Артемом личное дело. Для свекрови это стало «непозволительной дерзостью».
— Я не трачу всю зарплату, — тихо начала Ольга, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Пальто я купила на премию, старое уже порвалось. А про маму… Я просто высказала свое мнение. Вежливо.
— Свое мнение! — передразнил он, и в его глазах вспыхнуло раздражение, которое он, видимо, копил неделями. — Ты в своем репертуаре. У нас семья, Ольга. И в семье должна быть иерархия, уважение к старшим. Мама прожила жизнь, она знает, как надо.
Он помолчал, давая словам впитаться, а затем вынес приговор.
— Поэтому завтра утром мы едем к ней. Пожить. Неделю, а может, и две. Мама согласилась взять тебя, так сказать, в перевоспитание. Научит ведению хозяйства, правильному отношению к мужу. Пока ты не поймешь, что такое быть хорошей женой, мы здесь не вернемся.
В комнате повисла тишина, звенящая, как натянутая струна. Ольга смотрела на него, не веря своим ушам. «Взять в перевоспитание». Словно она не взрослая женщина, а непослушный щенок.
— Ты… это серьезно? — прошептала она. — Ехать к твоей матери? На две недели? У меня работа, Артем!
— Работа! — он презрительно фыркнул. — Твой главный труд — здесь. А работа… возьмешь отпуск за свой счет. Или больничный. Придумаешь что-нибудь.
Ольга вскочила со стула, ее руки затряслись.
— Я никуда не поеду! Это абсурд! Я не ребенок, чтобы меня куда-то отправляли «на перевоспитание»! Мы что, в девятнадцатом веке живем?
Артем тоже поднялся. Он был выше, и сейчас казался огромным, подавляющим.
— Видишь? Совсем не контролируешь себя. Истерика. Именно поэтому такая поездка необходима. Решено. Машина подана на семь утра. Собирай самое необходимое.
— Артем, давай поговорим нормально, — голос Ольги дрогнул, в нем прозвучала мольба. — Мы можем решить все здесь. Не надо никуда ехать.
— Разговор окончен, — холодно отрезал он. — Все уже решено. Ты либо подчиняешься решению главы семьи, либо… сам понимаешь.
Он развернулся и вышел из кухни, громко хлопнув дверью в спальню. Щелчок поворотного ключа прозвучал как выстрел.
Ольга осталась стоять посреди кухни, среди запахов недоеденного ужина. Оцепенение медленно отступало, сменяясь леденящим ужасом и унижением. Он говорил с ней, как с неразумной собственностью. Он и его мать уже все за нее решили. «Глава семьи». Эти слова отдавались в висках тупой болью.
Она опустилась на стул, обхватив голову руками. Слезы текли по щекам сами собой, горячие и горькие. Она чувствовала себя в ловушке. В ловушке из надуманных претензий, манипуляций и чужой, удушающей воли. Завтра утром он попытается заставить ее поехать. Силой, давлением, угрозами.
Она посмотрела на дверь спальни. За ней лежал человек, который еще год назад называл ее своей принцессой. Теперь он объявил ее проблемой, которую нужно исправить.
Медленно, стирая слезы тыльной стороной ладони, она поднялась и подошла к окну. На улице горели фонари, ехали машины. Обычный вечер. А ее мир только что перевернулся с ног на голову одним разговором. Где-то в глубине, под пластом шока и обиды, начала шевелиться первая, еще робкая мысль: «А что, если я не поеду?» Но она была такой пугающей, что Ольга тут же ее прогнала. Пока.
Утро началось с гробовой тишины в квартире. Артема не было. Ольга, с красными от бессонницы глазами, бесцельно ходила из комнаты в кухню. На столе лежала смятая записка, тот самый «манифест». Но сначала она, повинуясь тревожному инстинкту, проверила банковское приложение на телефоне.
Сердце упало где-то в желудок, а потом замерло.
На их общем накопительном счете, где копилось на отдельное, свое, желанное жилье, где было триста пятьдесят тысяч рублей, красовался ноль. Последняя операция: снятие наличными, сегодня, в 8:17. Карта была привязана к телефону Артема, пин-код они знали оба. Он это сделал.
Руки задрожали так, что телефон выскользнул из пальцев и со звонком ударился об пол. Ольга прислонилась к стенке, чтобы не упасть. Воздуха не хватало. Это была не ссора, не бытовая склока. Это был акт тотального предательства и унижения. Он не просто уехал — он ограбил их общее будущее.
Она подняла записку, разгладила ее ладонью по столу. Почерк был колючий, решительный.
«Оля. Деньги я забрал. Они в сохранности. Верну, когда ты одумаешься и начнешь себя вести как нормальная жена. Уважай мою мать и мои решения. Не звони, пока не будешь готова извиниться. Артем»
Каждое слово било по психике, как молотком. «Нормальная жена». «Мои решения». «Извиниться». Она скомкала бумагу и швырнула ее в угол, зарычав от бессильной ярости. Слезы душили, но она давила их кулаками. Плакать сейчас — значит сломаться. А ломаться она не имела права.
Через полчаса, когда первая волна паники немного схлынула, пришло осознание практических проблем. Она открыла приложение банка снова. Их совместный счет для текущих расходов был почти пуст — там оставалось чуть больше трех тысяч. На этой карте автоматически списывался платеж по ипотеке за эту квартиру. Через пять дней.
Ольга тупо уставилась в экран. Мысль работала с трудом. Зарплата у нее была только через две недели. И эти деньги должны были пойти на продукты, на бензин, на коммуналку.
Она набрала номер Артема. Тот взял трубку не сразу.
— Ну что? — раздался его спокойный, даже надменный голос. На фоне слышался знакомый, ненавистный сейчас звук — телевизор в доме его матери.
— Ты… Ты что сделал? — выдохнула Ольга, с трудом контролируя дрожь в голосе.
— Я все написал. Прочитай еще раз.
— Артем, это наши общие деньги! Мы три года копили! На квартиру!
— А кто в семье главный добытчик? — голос его стал жестче. — Кто принимает решения? Ты последнее время вообще не в себе. Мама говорит, тебя как подменили. Эти деньги — чтобы ты протрезвела. Поняла, на чем стоит наш брак.
Ольга закусила губу до боли. В ушах звенело.
— Ты оставил нам нечего. Ипотеку платить нечем. Ты это понимаешь?
— Найдешь, если захочешь, — холодно парировал он. — Можешь попросить у своих родителей. Или лучше — приезжай сюда, к нам. Поговорим по-взрослому. Мама тебя ждет.
В трубке послышался голос Валентины Ивановны, нарочито громкий:
— Скажи ей, Артемчик, что каша уже стынет! Нечего с ней цацкаться!
Щелчок. Он бросил трубку.
Ольга медленно опустила телефон. Она сидела за кухонным столом, в той самой квартире, которую они вместе выбирали, за которую должны были платить еще пятнадцать лет, и чувствовала себя абсолютно чужой. Ограбленной. Выброшенной за борт собственной жизни.
Ее взгляд упал на холодильник, на магнит с их совместной фотографии в Сочи. Они смеялись. Она обняла его за шею. Теперь этот улыбающийся на фотографии человек украл у нее все и уехал к маме, чтобы «перевоспитать».
Именно в этот момент, на дне отчаяния, где-то глубоко внутри, что-то щелкнуло. Небольшой, холодный, стальной щелчок. Страх стал медленно, миллиметр за миллиметром, превращаться в ярость. Чистую, беспощадную и очень тихую ярость.
Она встала, подошла к окну. Во дворе старик выгуливал собаку. Жизнь шла своим чередом. А ее жизнь только что украли.
«Хорошо, — подумала она, глядя в окно пустым, ничего не выражающим взглядом. — Вы хотите войны по-взрослому? Вы хотите показать, кто здесь хозяин?»
Она медленно повернулась, взяла со стола смятый листок с запиской Артема и аккуратно, тщательно разгладила его. Это было уже не письмо мужа. Это было вещественное доказательство. Первое в коллекции.
В голове, преодолевая панику, начала ,едва намеченная линия обороны. Она была бухгалтером. Она знала: беспорядок в документах и эмоциях ведет к разорению. Порядок — к спасению.
Но для порядка нужны сила и решимость. А их-то как раз и не было. Пока.
Прошло три дня. Три дня тишины, которая давила на уши гулом собственной пустоты. Три дня, за которые Ольга прошла через все стадии отчаяния: истерику, апатию, бессильный гнев.
Сейчас она сидела на кухонном полу, прислонившись к холодильнику, и тупо смотрела на экран своего ноутбука. Открытый калькулятор показывал безрадостную сумму ее собственных сбережений — чуть больше двадцати тысяч. Напоминание в телефоне холодно сообщало, что через сорок восемь часов с их общего счета спишется очередной ипотечный платеж. Двадцать семь тысяч рублей. Денег не было.
Звонок мобильного заставил ее вздрогнуть. Неизвестный номер. Голос на другом конце был вежливым, но неумолимым.
— Здравствуйте, это служба взыскания банка «КредитФорт». Беседуем с Артемом Сергеевичем Соколовым по вопросу просрочки по кредитному договору. Можете передать ему, что необходимо срочно внести минимальный платеж? Иначе мы будем вынуждены…
Ольга прервала его, голос звучал хрипло от недавних слез.
— Он… в отъезде. Надолго.
— А с кем я разговариваю?
— Я его жена.
— Тогда, Ольга Владимировна, — голос стал еще более официальным, — согласно договору, вы являетесь поручителем. Просрочка негативно скажется и на вашей кредитной истории. Рекомендую решить вопрос.
Она бросила телефон на пол, не в силах слушать дальше. Он взял кредит на новую акустику для машины полгода назад. И, конечно, забыл оплатить. Теперь это была ее проблема. Как и все остальное.
Нужно было выйти. Куда-нибудь. Хотя бы в подъезд, чтобы не задохнуться. Ольга накинула на пижаму старый растянутый кардиган и, не глядя на свое отражение в зеркале, вышла на лестничную клетку. Воздух здесь пах пылью и остывающим металлом батарей.
Она стояла, уставившись в квадратное окно на уровне своих глаз, за которым медленно темнел ноябрьский вечер. В голове крутилась одна и та же карусель мыслей: «27 тысяч. Где взять? Зарплата через 11 дней. Попросить у родителей? Но как объяснить? Сказать, что твой муж ограбил тебя и сбежал к маме?»
Внезапно скрипнула дверь лифта. Ольга инстинктивно отпрянула в тень. Из лифта вышел мужчина. Новый сосед с пятого этажа, который заселился недавно. Сергей Петрович, кажется. Высокий, суховатый, с прямой спиной и внимательным, спокойным взглядом. Он нес пакет с продуктами.
Он кивнул ей, проходя мимо, но на полпути к своей двери остановился, обернулся. Его взгляд скользнул по ее лицу, заплаканному и осунувшемуся за эти дни, по нелепому кардигану, по босым ногам в домашних тапочках.
— Дочка, — голос у него был негромкий, но четкий, без суетливости. — У вас лицо… потерянное. Все в порядке?
Ольга сжалась. Последнее, чего она хотела сейчас, — это жалости или любопытства соседей.
— Все нормально, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Спасибо.
Он помолчал, изучая ее. Взгляд был не назойливый, а оценивающий, как у врача.
— Нормально — это когда человек в пижаме на лестнице не стоит, — заметил он без упрека, констатируя факт. — Похоже, штормит. Не нужно помощи? Дверь не захлопнулась, ключи не забыли?
Она отрицательно мотнула головой, не в силах вымолвить ни слова. Боялась, что если откроет рот, то начнет рыдать.
— Ладно, — он не стал настаивать. — Знаете, в мои годы понял: самые тяжелые осады — не военные. Семейные. Они тихие, но от них руины покрупнее бывают.
Сказав это, он развернулся, открыл свою дверь и скрылся в квартире. Ольга осталась стоять одна, пораженная его последними словами. «Самые тяжелые осады — семейные». Как точно. Она как раз в осаде. Осаде, устроенной собственным мужем и его матерью.
Вернувшись в квартиру, она уже автоматически пошла на кухню, чтобы снова уставиться в стену. Но через пятнадцать минут в дверь постучали. Коротко, три раза. Не как Артем — громко и требовательно, а сдержанно.
Осторожно заглянув в глазок, она увидела того же соседа, Сергея Петровича. В руках у него была тарелка, накрытая сверху другой тарелкой. Она открыла дверь на цепочку.
— Я вам не помешал? — спросил он. — Жена, бывало, пирожки с капустой пекла, лучшие во всем гарнизоне. Я сегодня… попробовал. По памяти. Получилось съедобно, но один не осилить. Не пропадать же добру. Возьмите, разогрейте.
Он протянул тарелку через щель в двери. Аромат теплого теста и тушеной капусты, домашний, уютный, ударил в нос. От этого простого, человеческого жеста в горле у Ольги снова встал ком. Последний раз кто-то что-то предлагал ей просто так, без подвоха, без последующего требования благодарности, сто лет назад.
— Спасибо, — прошептала она, снимая цепочку и принимая тарелку. Тепло от нее согрело окоченевшие пальцы. — Очень любезно с вашей стороны.
— Пустяки, — он махнул рукой. — Соседи. И… если что — я за стеной. Молотком по батарее стукните. Или в дверь. У меня сон чуткий.
Он ушел. Ольга закрыла дверь, поставила тарелку на стол и села перед ней. Потом медленно, словно совершая ритуал, отломила кусочек пирожка. Он был теплый, немножко суховатый, но на вкус — как детство. Как забота.
И вот тогда, сидя в тишине пустой квартиры, жуя этот простой пирожок, она впервые за три дня подумала не о проблеме, а о возможном решении. Одинокий старик, бывший военный, прошедший, наверное, не одну войну, увидел в ней потерю и протянул руку. Не требуя ничего. А ее собственный муж украл у нее все и уехал.
Этот контраст стал точкой отсчета. Точкой, где страх начал медленно, с огромным сопротивлением, переплавляться во что-то иное. Еще не в решимость. Пока только в вопрос. Очень тихий, но четкий вопрос, прозвучавший у нее в голове: «А почему, собственно, это я должна быть в осаде? Почему не они?»
Она доела пирожок, вымыла тарелку и поставила ее сушиться. Действие простое, обыденное. Но в нем уже была тень будущего порядка. Первый, едва заметный шаг к обороне.
Четвертый день. Ольга не пошла на работу, оформив отпуск за свой счет. Телефон молчал — ни от Артема, ни от его матери. Эта тишина была хуже крика. Она означала, что они уверены в своей победе, в ее полной капитуляции. Эта мысль обжигала сильнее всего.
Но пирожок, странный разговор с соседом и ночь почти без сна сделали свое дело. Острая, режущая паника начала отступать, оставляя после себя холодную, пустую ясность. Как будто в голове протерли заиндевевшее стекло. Она сидела за тем же кухонным столом, но перед ней лежал уже не телефон с нулевым балансом, а чистый блокнот и ручка. Ее профессиональные бухгалтерские инстинкты, задавленные шоком, начали просыпаться.
Она записала в столбик:
1. Деньги: 350 000 ₽. Сняты наличными Артемом. Общий счет. Доказательство — выписка из приложения банка (скриншот).
2. Ипотека: Платеж 27 000 ₽ через 2 дня. Денег нет. Просрочка грозит штрафами и испорченной кредитной историей.
3. Кредит Артема: Просроченный платеж. Меня вызывают как поручителя.
4. Работа: Отпуск за свой счет на 5 дней. Потом — либо больничный (ложный), либо увольнение (катастрофа).
5. Жилье: Квартира в ипотеке. Оформлена на двоих. Выгнать меня отсюда нельзя. Но и выгнать его — тоже.
Она посмотрела на этот список. Это была карта ее поражения. Но бухгалтерский ум уже работал иначе. Каждая проблема — это статья расхода или пассив. А активы? Что у нее есть?
Она написала другой список:
1. Профессия: Опытный бухгалтер. Умеет работать с документами, законами, искать информацию.
2. Права: Квартира — совместно нажитое имущество. Деньги на счете — тоже. По закону, он не имел права единолично распоряжаться всей суммой.
3. Время: Несколько дней до полного финансового краха.
4. ...Сосед? Незнакомый человек, проявивший человеческое участие. Это не актив, но это... точка опоры. Хоть какая-то.
Именно тогда она осознала главное: Артем и Валентина Ивановна играли в психологическую игру, в «перевоспитание». Они рассчитывали на ее эмоции — на страх, чувство вины, желание сохранить семью. Они хотели сломать ее морально, чтобы подчинить финансово. Значит, играть на их поле — проиграть.
Нужно было сменить поле. Перенести конфликт из эмоциональной сферы в юридическую и финансовую. Туда, где у нее был хоть какой-то шанс.
Она взяла телефон, но не для того, чтобы позвонить Артему. Она открыла браузер и начала искать. «Права супруга при снятии общих средств». «Можно ли вернуть деньги, снятые вторым супругом». «Раздел имущества без развода». Форумы, консультации юристов. Информация была противоречивой, но одно прозвучало четко: чтобы что-то требовать, нужны доказательства и четкий план действий.
Она нашла сайт юридической онлайн-консультации. Задала вопрос, тщательно формулируя, опуская имена и эмоции:
«Здравствуйте. Супруг без моего ведома снял крупную сумму с нашего общего накопительного счета и уехал, оставив без средств к существованию. Ипотечные платежи и его личные кредиты под угрозой срыва. Какие первые шаги можно предпринять для защиты?»
Ответ пришел через полчаса. Сухой, профессиональный текст.
«Рекомендуется: 1. Сохранить все доказательства снятия средств (выписки). 2. Направить супругу заказным письмом с уведомлением официальное требование о возврате половины суммы в разумный срок (например, 7 дней), ссылаясь на ст. 34 СК РФ. 3. Обратиться в полицию с заявлением о растрате, хотя в рамках семьи это сложная процедура. 4. Готовиться к иску о разделе имущества и взыскании своей доли. Консультация у юриста очно обязательна».
Ольга перечитала ответ несколько раз. «Официальное требование». «Заказное письмо». «Раздел имущества». Эти слова звучали грозно и окончательно. Это был язык войны, точки невозврата. Стоило ли оно того?
Она встала и подошла к окну. Во дворе та же женщина выгуливала ту же собаку. Мир оставался прежним. Изменения происходили только внутри этих стен. И внутри нее.
В голове всплыло лицо Артема за ужином, его надменный тон: «Мама права — тебя надо в стойло вернуть». И лицо его матери, злорадное и уверенное.
Сердце сжалось от обиды, но руки перестали дрожать. Она вернулась к столу и открыла ноутбук. Не для поиска советов, а для работы. Она создала новую папку на рабочем столе и назвала ее «Документы». Перенесла туда скриншоты из банковского приложения. Сфотографировала на телефон ту самую записку Артема, аккуратно разгладив ее на столе.
Затем она открыла текстовый редактор. И начала печатать. Без эмоций, как служебную записку.
«Требование.
Артему Сергеевичу Соколову от Ольги Владимировны Соколовой.
В соответствии со статьей 34 Семейного кодекса РФ, денежные средства, находящиеся на общем накопительном счете № … в банке …, являются нашим совместным имуществом.
Вами 15 ноября были единолично сняты 350 000 (триста пятьдесят тысяч) рублей без моего ведома и согласия, что нарушает мои имущественные права.
Требую вернуть мою долю, составляющую 175 000 (сто семьдесят пять тысяч) рублей, на мой личный счет № … в течение 7 (семи) календарных дней с момента получения данного требования.
В случае неисполнения, я буду вынуждена обратиться в правоохранительные органы с заявлением о растрате и в суд для принудительного раздела имущества.»
Она перечитала. Текст звучал холодно и чуждо. Это была не ее речь. Это была речь какой-то другой Ольги — решительной и неуязвимой. Но, возможно, именно такая Ольга и была нужна сейчас.
Она не стала распечатывать письмо. Не стала бежать на почту. Это был только черновик. План. Но уже не список поражений, а первый контур плана контрудара.
В этот момент в дверь снова постучали. Три сдержанных удара. Сергей Петрович. Ольга, уже не раздумывая, открыла. Он стоял с пустой тарелкой в руках.
— Добрый вечер. За тарелкой, если не затруднит.
— Да, конечно, — она взяла его тарелку с сушилки и протянула.
Он принял, но не ушел. Взгляд его скользнул по открытому ноутбуку, по блокноту на столе.
— Дел прибавилось, — заметил он небрежно.
— Да, — коротко ответила Ольга, не зная, что добавить.
— Самое главное в осаде, — сказал он вдруг, глядя ей прямо в глаза, — не дать осаждающим диктовать тебе распорядок дня. Кушай, спи, действуй по своему графику. И всегда ищи, где у них слабое место в обороне. Оно есть всегда.
Он кивнул и ушел. Ольга закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. «Слабое место в обороне». Что было слабым местом у Артема? Его уверенность. Его абсолютная убежденность, что она сдастся. Что у нее нет выбора. Что она — всего лишь Оля, которую можно поставить в угол.
Она посмотрела на экран ноутбука, на строгие строки требования. И очень медленно, впервые за эти дни, на ее губах появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Безрадостную, жесткую.
«Хорошо, Артем, — подумала она. — Ты хотел взрослого разговора? Ты его получишь. Но не на твоих условиях».
Пятый день начался с мелкого, но неприятного открытия. Ольга обнаружила, что не может найти ключ от кладовки, где хранились чемоданы. Она перерыла все ящики, проверила крючки в прихожей — ключ исчез. Потом она вспомнила: еще неделю назад Артем что-то там искал. Вероятно, забрал. Это была мелочь, но она заставила по-новому взглянуть на ситуацию. Он не просто уехал. Он методично, как на войне, ограничивал ее маневры. Деньги забрал, возможность упаковать вещи — тоже.
Эта мысль, вместо того чтобы напугать, окончательно разозлила ее. Она подошла к двери и потрогала замок. Обычный цилиндровый механизм, который они вставляли вместе три года назад, когда переехали. У Артема был его ключ. У его матери, наверняка, тоже. Они могли вернуться в любой момент, когда им вздумается, и устроить новый акт «воспитания».
Идея, которая вчера была лишь смутной мыслью, сегодня кристаллизовалась в необходимость. Замки нужно менять. Но одной ей это не сделать. Нужны руки, инструмент и немного мужской решительности, которой у нее не было от природы, но которую она отчаянно пыталась в себе воспитать.
Она выглянула в подъезд. Было рано, около десяти. Никого. Собравшись с духом, она поднялась на этаж выше и остановилась у двери Сергея Петровича. Постучала, стараясь, чтобы звук был уверенным.
Дверь открылась почти сразу. Он был в спортивных штанах и простой футболке, в руках — разводной ключ.
— Ольга Владимировна. Заходите.
— Я ненадолго, — сказала она, оставаясь на пороге. — Мне нужен совет. И, возможно, помощь. Не бесплатная, конечно.
Он кивнул, отступив вглубь прихожей, давая ей войти. В квартире пахло кофе и старой древесиной. Было очень чисто и аскетично: в прихожей висела только его поношенная кожанка и старый армейский бушлат.
— Совет — бесплатно. Помощь — посмотрим. В чем дело?
Ольга глубоко вдохнула.
— Я хочу поменять замки на входной двери. У меня… у меня есть основания полагать, что люди, у которых есть ключи, могут войти без моего согласия и устроить скандал. Мне нужен надежный механизм. И человек, который поможет его установить. Я заплачу.
Сергей Петрович внимательно посмотрел на нее, оценивая.
— Это ваша квартира? Прописаны там?
— Да. Квартира в ипотеке, оформлена на меня и на мужа. Я прописана. Он — тоже.
— Значит, юридически он имеет полное право входить, — констатировал сосед. — Смена замков без его ведома может быть расценена как самоуправство. Вы это понимаете?
Ольга сглотнула. Она не думала об этом.
— Понимаю. Но он забрал все наши общие деньги и уехал. Я осталась одна, без средств. Он морально на меня давит. Я… я не чувствую себя в безопасности. Могу ли я хотя бы поменять цилиндр, сославшись на поломку? Для собственного спокойствия?
Сергей Петрович помолчал, почесав щетину на подбородке.
— Можете. Это серая зона. Если он придет с участковым, вы сможете сказать, что замок сломался, а связаться с ним не могли. Для спокойствия сменили. Сложно будет доказать злой умысел. Это раз. А два… — он прищурился. — Вы уверены, что хотите эскалации? Дверь — это серьезный шаг. После этого пути назад может не быть.
— Пути назад уже нет, — тихо, но очень четко ответила Ольга. — Его мать хотела «взять меня в перевоспитание». Он оставил меня без гроша. Они считают, что я вещь. Дверь — это просто физическое подтверждение того, что я так не считаю.
В глазах Сергея Петровича мелькнуло что-то вроде уважения.
— Ладно. Рассуждаете логично. Я помогу. У меня как раз есть пара хороших цилиндров повышенной секретности, с защитой от вскрытия. Остались с прошлой квартиры. Купим сегодня новый корпус замка, надежный. Сделаем все за один день. Денег не надо. Считайте, взаимовыручка.
— Нет, я не могу…
— Можете, — перебил он мягко, но твердо. — Когда-нибудь и мне помощь понадобится. Соседи. Идемте, выпьем кофе, составим план.
Через час они были в строительном гипермаркете. Сергей Петрович, как инженер, методично выбирал замок, объясняя Ольге разницу между сувальдными и цилиндровыми системами. Она слушала, кивала, и это странное, обыденное действие — выбор замка для защиты от собственного мужа — окончательно отрезвило ее. Это была не истерика, не сцена. Это был технический процесс подготовки к обороне.
Вечером того же дня, когда стемнело, они приступили к работе. Сергей Петрович принес свою сумку с инструментом. Все делалось быстро, четко, с минимальным шумом.
— Держите свет, — сказал он, и Ольга направила фонарик телефона на дверную коробку.
Она наблюдала, как старый, знакомый замок, щелканье которого она слышала тысячи раз, был аккуратно извлечен. На его место лег новый, тяжелый, с матовым покрытием. Его ключи были холодными и увесистыми.
— Вот, — Сергей Петрович протянул ей два ключа. — Один — у вас. Второй — у меня, на экстренный случай, если, не дай бог, заблокируетесь изнутри или потеряете. Я его в сейф положу. Без вашего слова не воспользуюсь. Доверяете?
Ольга взяла ключ. Он лежал на ладони, как обет.
— Доверяю.
— Теперь вы в крепости, — сказал он, собирая инструменты. — Но помните: лучшая оборона — это не стены, а грамотные действия. Что дальше?
— А дальше, — ответила Ольга, сжимая ключ в кулаке, — я оформляю официальный отпуск за свой счет. На две недели. И начинаю действовать по своему графику. Как вы и советовали.
После его ухода она закрыла новую, непривычно тяжелую дверь. Повернула ключ два раза. Глухой, уверенный щелчок прозвучал как точка в одном этапе ее жизни и как жирная запятая в другом. Она облокотилась лбом о прохладное дерево.
Квартира была тихой и пустой, как и раньше. Но теперь эта пустота была под ее контролем. Она была не жертвой в ловушке, а командиром на своем командном пункте. Страх никуда не делся, он копошился где-то глубоко внутри. Но теперь рядом с ним жила холодная, расчетливая решимость. Завтра она напишет заявление на отпуск. А послезавтра начнет действовать.
Она подошла к окну. Внизу, под фонарем, стояла знакомая машина. Не их. Просто чужая. Мир outside был прежним. Но мир inside, мир за этой новой дверью, изменился навсегда. И первый, самый трудный шаг к своей обороне был сделан.
Прошла неделя. Семь дней строгого, почти армейского распорядка, который Ольга установила для себя, следуя невольному совету Сергея Петровича. Утром — зарядка, душ, полноценный завтрак. Днем — работа с документами, изучение юридических форумов, составление подробной описи совместно нажитого имущества. Вечером — долгая прогулка в парке, невзирая на погоду. Она кормила уток, наблюдала за бегунами и силой воли отгоняла накатывающие приливы тоски.
Но тело, измученное стрессом, начало давать сбои. Сначала она списала странную усталость и легкую тошноту по утрам на нервы. Потом появилась болезненная чувствительность груди. Ольга отмахивалась, пока однажды в супермаркете, проходя мимо отдела с рыбой, ее не накрыла такая волна дурноты, что пришлось схватиться за стеллаж.
Она замерла посреди магазинного aisles, глядя на полки с детским питанием напротив. В голове, словно вспышка, возникла мысль, от которой похолодели кончики пальцев. Месячные. Когда были последние? Она лихорадочно начала вспоминать. Суматоха, ссора, отъезд Артема… Она не думала об этом. Сейчас было начало декабря. Получалось… задержка больше двух недель.
Сердце заколотилось где-то в горле. Нет, не может быть. Просто стресс, сбой. Так бывает.
Но сомнение, раз появившись, уже не отпускало. Ольга, забыв про покупки, почти выбежала из магазина. В первой же попавшейся аптеке она купила три теста разных марок, стыдливо отводя глаза от кассирши.
Дома, запершись в ванной, она провела все три. Результат был одинаковым и безжалостным. Две четкие, яркие полоски. Беременность.
Сначала она не почувствовала ничего, кроме оглушительного гула в ушах. Потом мир рухнул в тишину, ватную и абсолютную. Она опустилась на крышку унитаза, сжимая в руках пластиковые полоски, впиваясь в них взглядом, как будто он мог изменить результат.
Первой мыслью было: «Артем». Ему нужно сказать. Это же его ребенок. Их ребенок. Старая, израненная часть ее души, все еще жаждавшая примирения, ухватилась за это как за спасительную соломинку. Это все изменит! Он одумается, вернет деньги, они начнут все заново, уже втроем…
И тут же, будто ледяной водой, ее окатило трезвое воспоминание. Его холодный голос в трубке: «Деньги в сохранности. Верну, когда начнешь себя вести правильно». Лицо Валентины Ивановны, полное презрения. Записка. Украденные триста пятьдесят тысяч. Просроченный кредит.
Ребенок. Ребенку нужен отец. Но какой отец? Тот, кто способен оставить мать своего будущего ребенка без средств к существованию, чтобы «воспитать» ее? Тот, кто слушает свою мать больше, чем жену? Тот, кто считает свои деньги своими, а общие — тоже своими?
Ольга положила тесты на край раковины и медленно поднялась. В зеркале на нее смотрело бледное, осунувшееся лицо с огромными глазами. В них отражался сначала ужас, потом растерянность, а затем, медленно, с невероятным трудом, стала проступать та самая холодная решимость, которую она взращивала в себе все эти дни. Но теперь она стала иной. Глубже. Тверже. Как сталь, закаленная не только обидой, но и новой, всепоглощающей ответственностью.
Она положила ладонь на еще плоский живот.
— Прости, — прошептала она. — Прости, что твой папа… такой. Но я не подведу. Я не позволю им сделать из нас жертву.
В этот момент зазвонил телефон. Марина, ее лучшая подруга. Ольга, на автомате, приняла вызов.
— Оль, привет! Как ты? Что слышно от деспота? — послышался бодрый голос.
Ольга молчала, глядя в зеркало.
— Оль? Ты меня слышишь? С тобой все в порядке?
— Марин, — голос Ольги звучал странно отстраненно. — Я беременна.
На той стороне повисло долгое, оглушительное молчание.
— Боже… Оль… это… это ведь хорошо? — неуверенно спросила Марина. — Или… нет?
— Я не знаю, хорошо это или нет, — честно сказала Ольга. — Но это факт. И это меняет все.
— Ты ему сказала?
— Нет. И не скажу. Пока.
— Но почему?! — взорвалась Марина. — Это же его ребенок! Он должен знать! Он должен тебя поддержать, вернуться, на коленях ползать!
— Должен, — согласилась Ольга. — Но он не сделает этого, Марин. Он не «должен». Он уехал к маме, чтобы та перевоспитывала его жену. Он не вернется из-за беременности. Он использует это против меня. Как новый рычаг давления. «Сиди дома, рожай, не рыпайся, ты же мать теперь». А потом окажется, что все деньги — его, все решения — его, а я — зависимая биомашина по уходу за ребенком и его комфортом. Нет.
Марина затихла, обдумывая.
— Что ты будешь делать?
— То же, что и планировала, — ответила Ольга, и ее голос наконец обрел твердость. — Бороться. Только теперь у меня еще больше причин. Я теперь не одна. Я отвечаю за него. Или за нее. Поэтому мне нужна не просто победа в ссоре. Мне нужна безопасность. Финансовая, жилищная, юридическая. Надежная и навсегда.
Она вышла из ванной, прошла в комнату и села за стол, где лежали папки с документами. Теперь эти бумаги означали для нее нечто большее, чем просто справедливость. Это был фундамент будущего ее ребенка.
— Ты стала страшной, — тихо сказала Марина после паузы. — В хорошем смысле. Сильной.
— Мне некуда деваться, — просто ответила Ольга. — И, знаешь… впервые за две недели я не чувствую себя одинокой.
Она положила телефон, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Страх никуда не ушел. Он просто трансформировался. Из страха за себя — в страх за маленькое, беззащитное существо внутри. А такой страх — не парализует. Он мобилизует. Он дает силы, о которых сама не подозреваешь.
Она открыла ноутбук и дописала в свой план новый, самый главный пункт. Не цифрами, а просто словами: «Главный приоритет — безопасность и будущее ребенка. Все решения — через эту призму».
Телефон Артема по-прежнему молчал. Он давал ей «время подумать». Он и не подозревал, что за это время она не просто продумала свою оборону. Она нашла причину, ради которой стоит идти в атаку. Самую вескую причину на свете.
Прошло двадцать два дня. Две недели тишины от Артема и еще одна неделя после того, как Ольга, набравшись решимости, отправила ему заказным письмом с уведомлением то самое официальное требование о возврате половины денег. Уведомление вернулось с отметкой «вручено». Ответа не последовало. Молчание было его новым оружием — демонстративным, унизительным. Он давал ей «последний шанс» сдаться.
Но Ольга не сдавалась. Она действовала. С помощью Марины она нашла съемную маленькую, но чистую квартиру недалеко от работы. Депозит и первый месяц аренды она оплатила, безвольно опустошая свои последние двадцать тысяч, но теперь у нее был запасной аэродром. План «Б».
Она также сходила на прием к гинекологу. Подтвердила беременность. Срок — семь недель. Врач, милая женщина лет пятидесяти, посмотрела на ее напряженное лицо и осторожно спросила: «Папа в курсе? Радуется?». Ольга просто кивнула, не в силах вымолвить ложь вслух. Она взяла справку и все медицинские документы и спрятала их в самую глубь новой папки с надписью «Личное».
И вот этот день настал. Утро двадцать третьего дня. Ольга стояла на кухне и пила воду, пытаясь справиться с привычной теперь тошнотой. Она ждала. Интуиция, обострившаяся за последние недели, подсказывала — сегодня. Они явно считали, что трехнедельной изоляции и финансового голода достаточно, чтобы сломать любое сопротивление.
Она не ошиблась.
Примерно в одиннадцать утра к подъезду, со скрипом шин по мокрому от дождя асфальту, подкатила знакомая серебристая иномарка Артема. Ольга наблюдала из-за шторы, стоя в гостиной. Из машины вышел он. И следом — Валентина Ивановна, его мать. Она что-то оживленно говорила, размахивая рукой в сторону их окна, лицо ее светилось торжествующей уверенностью. Артем кивал, поправлял воротник пиджака. Он выглядел как полководец, возвращающийся в покоренный город.
Ольга сделала глубокий вдох. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Она была готова. Она отошла от окна и села в кресло, взяв в руки книгу. Ждать. Пусть сделают первый шаг.
Через несколько минут в подъезде раздались шаги, а затем — властный, привычный стук в дверь. Не просто стук — удар кулаком. Тот самый, по которому она всегда безошибочно узнавала его.
Ольга не двинулась с места.
Стук повторился, более настойчивый.
— Ольга! Открывай! — послышался голос Артема, низкий и требовательный.
Молчание.
— Оля, хватит дуться! Мы приехали поговорить! — это кричала уже Валентина Ивановна. — Не заставляй нас под дверью стоять!
Ольга перевела взгляд на экран своего телефона. Она запустила диктофон. Маленькая красная точка замигала, начиная запись.
За дверью послышалось возмущенное бормотание, затем звон ключей. Артем пытался вставить свой ключ в скважину. Не вышло. Он попробовал снова, с силой. Ничего.
— Что такое? — прорычал он.
— Может, не той стороной? — послышался голос свекрови.
— Мам, отойди. — Раздался более громкий, металлический скрежет. Он яростно дергал ручку, пытался надавить на дверь плечом. Новая мощная конструкция даже не дрогнула.
— Ольга! Что ты сделала с дверью?! — его голос сорвался на крик. — Открывай немедленно! Это моя квартира!
Именно в этот момент, следуя заранее продуманному сценарию, Ольга набрала короткий номер на телефоне. Всего одну цифру, быстрый вызов.
За стеной, в квартире Сергея Петровича, раздался тихий, но отчетливый звук сирены мобильного — условный сигнал. Всего один гудок.
Дверь Артема продолжала сопротивляться. Он уже не стучал, а бил в нее кулаком.
— Слышишь меня?! Я вышибу эту дверь!
— Артем, успокойся, — заворковала мать, но в ее голосе сквозила уже не уверенность, а растущее раздражение. — Вызывай полицию! Самовольно замки менять! Это беспредел!
И тут, прежде чем Артем успел что-то ответить, раздался щелчок. Не с той стороны двери, куда они ломились. А с противоположной. Дверь квартиры Сергея Петровича тихо открылась.
Из нее вышел сосед. Он был в своих неизменных тренировочных штанах и теплом домашнем свитере. В руках он держал не инструмент, а просто сложенную газету. Он выглядел так, будто вышел забрать почту, и лишь случайно наткнулся на шум.
— У вас тут какие-то проблемы, молодой человек? — спокойно, даже слегка сонным голосом спросил Сергей Петрович, обращаясь к спине Артема.
Тот резко обернулся. Его лицо, красное от ярости и усилий, выразило полное недоумение. Валентина Ивановна отпрянула к стене, уставившись на незнакомого мужчину испуганно-враждебными глазами.
— Вы… кто такой? — выпалил Артем, переводя дух.
— Сосед, — так же невозмутимо ответил Сергей Петрович. — Живу здесь. А вы к кому? Ломитесь, шумите. Мешаете людям.
— Я к себе ломлюсь! — заорал Артем, указывая пальцем на дверь. — Это моя квартира! А вы кто здесь такой? Что вы тут делаете?
— Ваша квартира? — Сергей Петрович медленно, с явным сомнением, оглядел Артема с ног до головы. — Странно. А по документам тут прописана Ольга Владимировна. Я с ней здороваюсь, она тихая, спокойная. А вы… вы на кого-то похожи, но с такими криками и кулаками… Может, вы ошиблись этажом?
— Я ее муж! — голос Артема стал визгливым. — Муж, понимаешь?! Прописан здесь! У меня ключи есть!
— Ключи есть, а дверь не открывается, — констатировал Сергей Петрович, разводя руками. — Значит, ключи не от этой двери. Или дверь не ваша. Как-то так.
— Это она сменила замки! Самовольно! — взвизгнула Валентина Ивановна, выходя из тени. — Это беззаконие! Мы сейчас полицию вызовем, тебя, дедуля, тоже привлечем! Ты, наверное, ей помогал, сообщник!
— Полицию? — Сергей Петрович поднял бровь. — Ну что ж, звоните. Очень интересно будет послушать, как вы объясните, почему вы, имея, как вы утверждаете, право входить, три недели не появлялись, а ваша супруга, опасаясь за свою безопасность, вынуждена была укрепить входную дверь после попытки взлома.
— Какой взлом? Какая безопасность? — Артем сделал шаг к соседу, пытаясь подавить его физическим присутствием. Но Сергей Петрович, несмотря на возраст, был выше и, как казалось, лишь напрягся, готовясь к обороне. Артем остановился. — Где моя жена? Что ты здесь делаешь? Ты кто ей такой?!
— Я, как уже сказал, сосед, — повторил Сергей Петрович. Его голос потерял следы сонливости и зазвучал холодно и отчетливо, как команда. — И вижу, как двое незнакомых людей пытаются выломать дверь к одинокой женщине, которая, на мой взгляд, не желает с вами общаться. Поэтому, пока вы не представите документы, подтверждающие ваши права, и не успокоитесь, я настоятельно рекомендую вам покинуть площадку. Или я, как гражданин, обеспокоенный нарушением общественного порядка и возможным правонарушением, позвоню туда, куда следует.
Между мужчинами повисла напряженная пауза. Артем тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Он был в полном тупике. Все его сценарий — триумфальное возвращение, разбор полетов, принятие капитуляции — разбился о незнакомого старика с прямой спиной и ледяным взглядом. Он не ожидал такого. Он не ожидал сопротивления.
Валентина Ивановна первой не выдержала. Она вдруг запричитала, обращаясь уже не к соседу, а к двери:
— Ольга! Ольга, ты слышишь? Что ты устроила? Какой-то мужик в твоей квартире! Мы все видим! Позор! Семью променяла на какого-то пенсионера! Артемчик, давай уйдем, я не могу этого видеть!
Это была последняя, отчаянная попытка спровоцировать скандал, выманить Ольгу. Но дверь оставалась глухой.
Артем, побледнев, наконец отступил. Он посмотрел на непроницаемую дверь своей квартиры, на невозмутимого соседа, на истеричную мать. В его глазах, помимо ярости, впервые за все это время промелькнуло что-то иное. Недоумение. И тень страха. Страха перед тем, что он потерял контроль. Что здесь, в его отсутствие, все пошло не по плану. Совсем не по плану.
— Это не конец, — хрипло сказал он, глядя на дверь. — Ты слышишь, Ольга? Это не конец. Ты пожалеешь.
Он взял под локоть рыдающую мать и, не глядя на Сергея Петровича, потянул ее к лестнице. Их шаги затихли.
Сергей Петрович постоял еще мгновение, прислушиваясь. Потом тихо постучал в дверь Ольги. Три коротких, условных удара.
Изнутри послышался щелчок. Дверь приоткрылась на цепочку. В щелке блеснул глаз Ольги — огромный, но сухой.
— Ушли, — тихо сказал Сергей Петрович. — Первая атака отбита. Но они вернутся. С подкреплением. Тебе надо быть готовой.
— Я готова, — так же тихо ответила Ольга. — И спасибо.
— Не за что. Держись, дочка. Самое интересное начинается.
Дверь снова закрылась. Ольга отключила диктофон на телефоне. Запись сохранилась. Первое доказательство их агрессии и угроз. Она подошла к окну и увидела, как Артем, не оглядываясь, грузит мать в машину. Его движения были резкими, злыми.
Она положила руку на живот.
— Все, малыш, — прошептала она. — Первый бой выигран. Теперь готовимся к войне.
Они вернулись через два часа. Как и предсказывал Сергей Петрович — с подкреплением. На этот раз Ольга услышала не только их голоса на лестничной клетке, но и низкий, сдержанный разговор мужчин.
Сергей Петрович, стоявший у своей приоткрытой двери, встретил их первым.
— А, вернулись, — произнес он без удивления. — И компанию привели.
Ольга, через глазок, увидела Артема, его мать и участкового уполномоченного — молодого, серьезного мужчину в форме, который смотрел на соседа с профессиональным любопытством.
— Этот гражданин нам мешает и угрожает! — сразу же начала Валентина Ивановна, указывая на Сергея Петровича пальцем с дрожащим от волнения перстнем.
— Успокойтесь, гражданка. Объясните по порядку, — строго сказал участковый, доставая блокнот. Он повернулся к Артему. — Вы заявитель?
— Да. Я — Артем Сергеевич Соколов. Прописан в этой квартире, — Артем говорил подчеркнуто официально, стараясь выглядеть солидно. — Это моя жена там, Ольга Владимировна. Она в мое отсутствие самовольно сменила замки, лишив меня доступа к собственному жилью. А этот гражданин… — он бросил ядовитый взгляд на соседа, — явно помогает ей, угрожал нам, мешает восстановлению порядка.
Участковый кивнул, делая пометки.
— А вы кто? — спросил он у Сергея Петровича.
— Сосед. Свидетель. И, на минуточку, тот, кто не дал этим двум, — он кивнул на Артема и его мать, — выломать дверь час назад. У меня есть запись с внешней камеры наблюдения на лестничной клетке. Слышно и видно, как они угрожали и пытались взломать.
Артем побледнел.
— Это провокация! Она изменила! У нее там какой-то мужчина! Мы переживали за моральный облик! — почти взвизгнула Валентина Ивановна.
Участковый, явно уставший от подобных семейных сцен, тяжело вздохнул.
— Гражданка Соколова, вы в квартире? Откройте, пожалуйста, дверь. Полиция.
Щелчок нового замка прозвучал громко в тишине. Дверь открылась полностью. В проеме стояла Ольга. Она была одета в простые джинсы и свитер, волосы собраны в хвост. Ни следа истерики или страха. Лицо было спокойным, почти отрешенным. В руках она держала синюю пластиковую папку.
— Здравствуйте. Я Ольга Соколова. Проходите, — ее голос был ровным, гостеприимным, словно она приглашала на чай.
Все, включая участкового, на мгновение застыли, пораженные ее выдержкой. Артем смотрел на нее, как на незнакомку. Он ожидал слез, оправданий, испуганного бормотания. Но не этого ледяного спокойствия.
Они вошли в прихожую. Ольга отступила, давая место.
— Артем Сергеевич утверждает, что вы незаконно лишили его доступа в жилое помещение, — начал участковый.
— Это не совсем так, — перебила его Ольга мягко, но твердо. Она открыла папку. — Я не лишала его доступа. Я обеспечила собственную безопасность после того, как супруг совершил ряд противоправных действий.
— Каких действий? — нахмурился участковый.
— Во-первых, — Ольга достала первую бумагу — распечатку выписки со счета. — Двадцать три дня назад Артем Сергеевич единолично, без моего ведома, снял со нашего общего накопительного счета триста пятьдесят тысяч рублей. Эти деньги являются нашим совместным имуществом, нажитым в браке. Вот подтверждающая выписка.
Артем замер. Он не ожидал, что она начнет с этого.
— Это семейные деньги! Я имел право! — вырвалось у него.
— Согласно статье 34 Семейного кодекса, вы не имели права распоряжаться всей суммой без моего согласия, — парировала Ольга, не глядя на него, а обращаясь к участковому. — Я направила ему официальное требование о возврате моей доли заказным письмом. Уведомление о вручении. — Она положила на папку зеленый бланк из почты.
— Во-вторых, — продолжила она, пока Артем пытался найти слова, — оставив меня без средств, он создал ситуацию, угрожающую моей нормальной жизнедеятельности. Я не могла оплатить ипотеку, его личные кредиты, по которым являюсь поручителем. Мне звонили коллекторы. Я находилась в состоянии стресса, опасаясь потери жилья и испорченной кредитной истории. В такой ситуации я, как законопослушная гражданка, решила обеспечить сохранность оставшегося имущества и свою личную безопасность, сменив замок. Я не меняла собственника, я меняла механизм доступа.
Логика ее слов была железной. Участковый внимательно смотрел на документы.
— В-третьих, — голос Ольги дрогнул, но она взяла себя в руки. — Сегодня, при попытке проникнуть в квартиру, мой супруг и его мать угрожали мне, оскорбляли и пытались выломать дверь. У меня есть аудиозапись этого разговора. — Она положила рядом распечатку расшифровки диктофонной записи, где были выделены ключевые фразы Артема: «Я вышибу эту дверь!» и «Ты пожалеешь».
— Это… Это вне контекста! — закричал Артем, видя, как почва уходит из-под ног.
— Молчи! — неожиданно рявкнула на него Валентина Ивановна. Она видела, как меняется выражение лица участкового, как ее сын теряет все позиции. — Она все врет! Она хочет отобрать квартиру! Она же беременна от кого-то! Она сама сказала соседу!
В квартире наступила гробовая тишина. Артем остолбенел, уставившись сначала на мать, потом на Ольгу. Участковый поднял брови. Сергей Петрович, стоявший в дверном проеме, тяжело вздохнул.
Ольга закрыла глаза на долю секунды. Этот момент она тоже предвидела. Она медленно достала из папки последний документ — справку из женской консультации. Она не стала протягивать ее Артему. Она положила ее поверх других бумаг перед участковым.
— Да, я беременна. Семь недель. Это медицинский факт. И это делает действия моего супруга, оставившего меня без средств к существованию, вдвойне безответственными и противоправными. Я вынуждена была скрывать этот факт, опасаясь давления и шантажа.
Артем отшатнулся, будто его ударили. Все его «воспитание», вся его уверенность рассыпались в прах. Он смотрел на справку, на холодное лицо жены, на папку с документами, из которой она, как из арсенала, извлекала одно доказательство за другим.
— Ты… беременна? — выдавил он хрипло. — Почему не сказала?
— Чтобы ты мог использовать это как новый рычаг? — спокойно спросила Ольга, наконец глядя ему прямо в глаза. — Чтобы я была еще более уязвима? «Сиди, рожай, слушайся, деньги мои, решения мои»? Нет, Артем. Игра в одни ворота окончена.
Она повернулась к участковому.
— Я не препятствую доступу супруга в квартиру, которая является нашим совместным имуществом. Но я требую обеспечения моей безопасности и прекращения противоправных действий с его стороны. Я также настаиваю на возврате похищенной суммы в досудебном порядке. В противном случае, я буду вынуждена подать иск о разделе имущества, взыскании своей доли и определении порядка пользования жилым помещением. А также заявление о факте угроз и психологического насилия. У меня есть все доказательства.
Ольга замолчала. В тишине было слышно, как за окном шумит дождь. Артем стоял, опустив голову. Все его «мужское право», которым так кичилась его мать, разбилось о хрупкую, но непробиваемую стену из законов, фактов и женской решимости.
Валентина Ивановна больше не кричала. Она смотрела на сына с выражением ужаса и горького прозрения. Она хотела сделать его сильным хозяином, а сделала его преступником в глазах закона и моральным банкротом в глазах жены.
Участковый закрыл блокнот.
— Гражданка Соколова, ваши претензии носят гражданско-правовой характер. Но факты угроз и попытки взлома мы проверим. По поводу денег — решайте вопрос мирно или через суд. Что касается доступа… — он посмотрел на Артема, — вам придется договариваться. И, на мой взгляд, договариваться на условиях жены. У нее, извините, позиция сильнее. И документально подкреплена.
Артем беззвучно кивнул. Все его спесь улетучилась.
— Артем, — тихо позвала его Ольга. Он поднял на нее взгляд, в котором была пустота. — Завтра к шести вечера я жду 175 тысяч на мою карту. И оплату твоего кредитного платежа. Это не обсуждается. После этого мы поговорим о возможном порядке общения и дальнейших шагах. До тех пор ключа от этой двери ты не получишь. И советую маме подыскать себе другие эпитеты. Свидетели есть.
Она больше не говорила как обиженная жена. Она говорила как сторона переговоров, имеющая все козыри на руках.
Участковый, дав последние разъяснения, удалился. Валентина Ивановна, не говоря ни слова, вышла в подъезд, постаревшая за час на десять лет. Артем задержался на пороге. Он смотрел на Ольгу, пытаясь найти в ее чертах что-то знакомое, ту мягкую, уступчивую девушку, на которой он женился. Ее не было. Перед ним стояла другая женщина.
— Ты… ненавидишь меня? — глухо спросил он.
Ольга покачала головой.
— Нет. Ненависть — это слишком сильное чувство. Оно требует энергии. У меня ее нет на тебя. У меня теперь есть ответственность. Просто уходи, Артем. И сделай то, о чем я попросила.
Он вышел. Дверь закрылась. Ольга повернулась к Сергею Петровичу, который все это время молча наблюдал.
— Спасибо, Сергей Петрович. За все.
— Не за что, дочка. Ты справилась сама. Блестяще. — В его глазах светилась неподдельная гордость. — Теперь главное — не сбавлять обороты. И ребенка беречь.
Когда она осталась одна, она подошла к окну. Машина Артема еще стояла внизу. Через несколько минут он вышел, сел за руль и медленно, будто с трудом, уехал.
Ольга опустилась на диван, положив руки на живот. Сильная дрожь, которую она сдерживала все это время, наконец вырвалась наружу. Ее трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Это была не истерика, а сброс колоссального напряжения. Она позволила себе эти слезы. Несколько минут тихого плача в пустой, но уже безопасной квартире.
Потом она утерла лицо, глубоко вдохнула и посмотрела на синюю папку на столе. В ней лежала не только ее победа. Там лежало начало новой, сложной, но уже ее собственной жизни. Жизни, в которой больше не будет места чужому «перевоспитанию». Только ее выборы, ее ответственность и ее любовь к тому, кто сейчас был с ней под одним сердцем. Впереди были суды, разговоры, трудности. Но чувства страха и унижения больше не было. Была усталость. И странное, непривычное чувство — уважение к самой себе.