В рабочем посёлке «Рассветный», где жизнь текла размеренно и предсказуемо, как стук колёс поезда, некоторые истории врезались в память жителей навсегда. Они передавались из уст в уста на лавочках у подъездов, в курилках завода «Машиностроитель» и в тесных кухнях двухэтажек, обрастая подробностями и моралью.
Одна из таких саг – история семьи Семёновых, Петра и Анфисы. С виду – крепкая ячейка общества, двое детей, дом с приусадебным участком. Но к Анфисе, красивой и статной женщине, намертво приклеилось прозвище «гулящая». И было за что. Эта семейная драма с элементами трагедии и фарса стала для посёлка поучительным спектаклем, финальную сцену которого можно было наблюдать спустя много лет под сенью старой вишни.
Пётр Семёнов был мужиком, что называется, от Бога. Крепкий, молчаливый, с золотыми руками. Работал слесарем-наладчиком высшего разряда, и каждая копейка его немалой зарплаты ложилась в семейный бюджет. Мечтой его жизни был собственный дом на окраине посёлка, который он строил буквально по кирпичику после смен. Дом поднялся, крепкий, добротный, с высокой крышей. Оставалось обжить его, растить сына и дочку, и, казалось, счастье было так близко, что его можно было потрогать, как шершавую поверхность нового кирпича.
Анфиса же, домовитая и весёлая, казалась идеальной хозяйкой. Стол ломился от стряпни, занавески на окнах – самые нарядные в округе, сама шила. Но душа её, видимо, требовала чего-то большего, чем запах стряпни на кухне и размеренный быт. Она скучала. И в этой скуке родилось предательство.
Как часто бывает в таких историях, весь посёлок уже вовсю перетирал сплетню об Анфисином «ухажёре» — водителе-дальнобойщике из соседнего города по имени Виктор, а Пётр узнал о нём последним. Узнал случайно, от анонимной записки, подсунутой в почтовый ящик.
Соседка Матрёна, главная сплетница посёлка, позже рассказывала своей приятельнице Вере на лавочке:
«Петя-то как вкопанный стоял, письмецо это в руках сжимал. Лицо белее мела стало. Я из-за забора видела – он к дому шёл, не шёл, а будто плыл, весь какой-то неживой».
Скандал в доме Семёновых был слышен на всю улицу. Не сдержался Пётр, поднял руку на жену… А наутро случилось то, о чём в «Рассветном» говорили потом неделями.
Спектакль на всеобщее обозрение
К их новому, ещё не обжитому дому, с грохотом подъехал видавший виды грузовик «ГАЗ-53». Из кабины, щурясь от утреннего солнца, выпрыгнула Анфиса. Лицо её сияло решимостью, а под глазом цвёл свежий синяк. Она принялась таскать из дома узлы с вещами, под одобрительные вздохи одних соседей и осуждающие – других. Дети, семилетний Алёша и пятилетняя Катя, ревели, уцепившись за её подол.
Пётр вышел на крыльцо, бледный, с трясущимися руками. Он не кричал, а сипел, словно раскалённый пар вырывался из него:
«Анфиса… Опомнись! Детей куда? Не глупи, оставайся… Дом… Дом же наш, общий!»
«Твой дом, Петя! – парировала она, швыряя в кузов чемодан. – А мне тут душно. Мне тут скучно! Ты в своём доме как жук в древесине, только и знаешь, что строгать да пилить. А я живая, мне внимание нужно! Я женщина, понимаешь, Петя? Женщина! А не бревно!»
Зрителей собралось немало. Кто-то жалел Петра, кто-то потихоньку злорадствовал. Кульминацией стал диван. Новый, пружинный, купленный Петром к новоселью. Анфиса решила забрать и его.
«Мужики, помогите загрузить!» – крикнула она в толпу.
Наступила мёртвая тишина. Никто не двинулся с места. Участвовать в этом позорном действе никто не хотел. Тогда Анфиса, сверкнув глазами, достала из сумочки бумажник.
«Заплачу тому, кто поможет!»
За деньги желающих нашлось немало. Скоро диван оказался в кузове.
«Чт же ты творишь, Анфиска? Правда что ли уезжаешь?» – бросил кто-то из толпы, но она уже запрыгивала в кабину.
Грузовик, подвывая мотором, укатил в сторону райцентра, увозя семью Петра, скарб и последние остатки его достоинства. Он стоял посреди двора, опустошённый, а вокруг него гудел, как улей, возмущённый посёлок.
Путь на дно и яд сплетен
Пётр ушёл в запой. Не праздничный запой, который случался с ним иногда, а чёрный, беспробудный, без закуски и разговоров. Он пил, сидя на крыльце нового, опустевшего дома, вытирал рот рукавом и засыпал там же. Узнать в этом обросшем, опухшем человеке прежнего крепкого хозяина было невозможно.
А по посёлку меж тем текли новые слухи. Анфиса, обосновавшаяся у своего дальнобойщика, начала кампанию по очернению мужа. В редкие визиты к старой подруге она плакалась:
«Верите, девочки, жила как в клетке! Ни ласкового слова, ни внимания. „Эй, ты!“ – и всё обращение. Зарплату приносил? Приносил. А душа-то моя с голоду помирала! Он меня не любил, никогда!»
Справедливы ли были её упрёки? Этого никто не знал. Пётр не был разговорчив. Но что удивило всех – её новая идиллия длилась недолго. Уже через пару месяцев Матрёна, встретив Анфису на рынке, заметила на её обычно сияющем лице чёрные тени.
«Что, Анфиска, не сладким показалось вольное житьё-то?» – ехидно поинтересовалась она.
«Да что вы, Матрёна Ивановна, всё прекрасно! – бодро отозвалась Анфиса, но взгляд её нервно бегал, выдавая ложь. – Просто мой Виктор… он в рейсах часто. Скучно одной».
С каждым днём слухи крепли. Говорили, что ухажёр оказался горьким пьяницей, что он груб, что денег не даёт. И вот однажды утром к дому Петра снова подъехал грузовик. Тот самый. Только теперь разгрузкой, с каменным лицом, руководил сам Пётр. Он молча принимал из кузова узлы и вносил их в дом. Анфиса, с опущенной головой, шаркала следом, ведя за руки детей.
Пётр хотел сделать всё тихо, но в «Рассветном» от соседей ничего не утаишь. Уже к полудню все знали: «Гулящая жена вернулась, а Петька её принял!»
Анфиса же вела себя так, будто ничего и не произошло. Снова засуетилась по хозяйству, пела на кухне, поливала клумбы. Как будто и не макала Петра в грязь на весь посёлок.
«Ну, Анфиска, ну! Гадина, каких поискать! – качали головами соседки. – Цирк целый устроила, а теперь как ни в чём не бывало пожаловала обратно!»
Но самый удивительный «номер» был впереди. Как-то вечером, выйдя на улицу поболтать, Анфиса, разгорячённая, принялась не просто оправдываться, а хвастаться перед собравшимися женщинами.
«А Виктор-то, между прочим, кавалером настоящим был! – говорила она, снисходительно улыбаясь. – Цветы, конфеты дарил, в кафе водил. Не то что некоторые…» – и её взгляд многозначительно скользнул в сторону её дома.
Дошли ли эти слова прямо до Петра, неизвестно. Но в ту же ночь соседей разбудил страшный грохот и треск. Выглянув в окна, в свете луны они увидели, как Пётр волок на середину двора злополучный диван. В его руках сверкал топор.
Удары сыпались тяжело, методично, с каким-то нечеловеческим хладнокровием. Пружины визжали, обивочная ткань летела клочьями. Когда от дивана осталась лишь груда искорёженного металла и поролона, Пётр облил её бензином из канистры и швырнул спичку. Огненный столб взметнулся к небу, озаряя его неподвижное, каменное лицо.
Жизнь после любви: скрытая месть и пустота
Они не развелись. Скандалы и даже мелкая ругань прекратились. Пётр зарубил топором не только диван, но и что-то внутри себя. Говорил немногим, что принял жену назад только из-за детей. И он сполна, до последней капли, отдал детям свой отцовский долг. Он продолжал хорошо зарабатывать, одевал их лучше всех в посёлке, Анфису тоже не обделял, но деньги давал с таким видом, что лучше бы не давал.
Пётр построил вокруг жены красивую, удобную, абсолютно бездушную клетку. Не ругался, не бил, просто… игнорировал её существование как женщины. Он стал для неё суровым, безупречно справедливым смотрителем. Его обида точила его изнутри, как ржавчина, и этой же ржавчиной он медленно убивал её душу.
Дети выросли, разлетелись из гнезда. И как только это произошло, Анфиса сбежала. Спустя двадцать лет молчаливой каторги она не выдержала. В этот раз не было грузовиков и скандалов. Она тихо собрала один-единственный чемодан и уехала к дочери в другой город. Её отсутствия в доме Пётр даже не заметил. Просто в один день перестали звучать её шаги.
Пётр остался один. Он по-прежнему хлопотал по хозяйству, копался в огороде, помогал детям деньгами и советом. Жил. Но жил как механизм, у которого отключили главную шестерню. Потом его не стало. Ушёл тихо, как и жил все эти годы после той огненной ночи.
Эпилог под вишней
А Анфиса после смерти Петра вернулась в посёлок. Дом перешёл к детям, а они позволили матери в нём жить. Как-то летом произошла одна показательная сцена. У дома Семёновых, теперь уже совсем седая, но всё ещё бодрая Анфиса сидела в кресле-качалке. А её новый «спутник», совсем уже не молодой мужчина, с трудом карабкался по стремянке к кроне роскошной вишни, которую много лет назад посадил Пётр. Мужчина рвал спелые, тёмно-бордовые ягоды и бросал их в корзинку, которую Анфиса держала внизу.
«Осторожнее, Валера, не помни ягодки, сок из них не выпусти! Я варенье буду варить, – слышался её голос, всё такой же звонкий и требовательный. – Ягода-то какая сладкая, Петя сажал, сорт хороший выбрал…»
И в этих её словах не было ни боли, ни тоски, ни даже намёка на драму прошлых лет. Только практическая оценка качества ягод. А тень от вишни, густая и прохладная, покрывала саму Анфису, как будто стараясь укрыть, спрятать от посторонних глаз всё, что помнила и видела эта земля: и позорный отъезд, и огненную расправу над диваном, и долгие годы молчаливого страдания. История закончилась. Остались только сладкие вишни да шёпот в посёлке, который звучал ещё очень долго.