– Мама, где мои косички?
Маша стояла в дверях. Шесть лет, веснушки на носу, растерянные глаза. И короткое каре вместо рыжих кос до пояса.
Я уронила чашку.
Чай разлился по полу, но я не двинулась. Смотрела на дочь и не понимала – это сон? Бред? Галлюцинация?
Четыре года мы растили эти волосы. С двух лет. Маша родилась почти лысой, первые кудряшки появились к году. Рыжие, как у моей бабушки. Редкий оттенок – не морковный, а тёплый, медовый. Я так ими гордилась.
Сорок пять сантиметров. Две толстые косы. Каждое утро – расчёсывание, масло на кончики, резинки с котятами.
И вот – каре. Рваное, неровное, явно не из салона.
– Машенька, – голос не слушался, – кто тебя подстриг?
– Баба Галя. Она сказала – так мне лучше.
Галина Фёдоровна. Моя свекровь. Пятьдесят девять лет, крашеные каштановые волосы, поджатые губы. Восемь лет она лезет в мою жизнь. Восемь лет я терплю.
Но это – это было слишком.
***
Свекровь приехала вчера. Раз в месяц она ночует у нас – «чтобы видеть внучку». Олег настоял. Его мама, его правила.
Я не спорила. Восемь лет не спорю.
Первый раз она переодела Машу без спроса – ей было два года. Я купила платье с динозаврами, Маша любила динозавров. Свекровь достала из сумки розовое с рюшами:
– Девочка должна выглядеть как девочка.
Я промолчала. Подумала – ладно, мелочь.
Потом мелочей стало больше.
Шесть раз за месяц она переодевала Машу в своё. Платья, которые я не выбирала. Банты, которые Маша ненавидела. Колготки с люрексом – в садик, зимой, под комбинезон.
Двенадцать раз за год она лезла в воспитание. «Не так держишь ложку». «Не то читаешь». «Зачем ей этот мультик, он глупый».
Я говорила:
– Галина Фёдоровна, мы сами решим.
Она отвечала:
– Катя, я вырастила сына. Я знаю лучше.
Олег молчал. Его мама – его правила.
***
За неделю до стрижки она записала Машу на танцы.
Без спроса. Без предупреждения. Просто позвонила и сказала:
– Я нашла хорошую студию. Классическая хореография. Занятия по субботам.
– Галина Фёдоровна, Маша ходит на рисование по субботам.
– Рисование – это несерьёзно. Танцы развивают осанку.
– Мы сами решим, что ей нужно.
– Катя, ты же не специалист. Я тридцать лет проработала в школе. Я знаю, что детям полезно.
Она работала учителем математики. При чём тут танцы и осанка – я не поняла.
Я отменила запись. Позвонила в студию, объяснила, извинилась.
Свекровь обиделась. Сказала Олегу:
– Твоя жена меня не уважает.
Олег пришёл ко мне:
– Кать, ну что тебе стоит? Мама хотела как лучше.
– Она записала Машу без спроса. Это ненормально.
– Она бабушка. Имеет право.
– Право решать за моего ребёнка?
Он вздохнул. Замолчал. Ушёл на кухню за пивом.
Я осталась одна со своим возмущением.
***
Потом был случай с мороженым.
Я не разрешаю сладкое перед обедом. Простое правило, ничего сложного. Маша знает, Олег знает, все знают.
Свекровь приехала в субботу утром. Привезла мороженое – три пачки, шоколадное.
– Машенька, иди сюда! Бабушка гостинец принесла!
– Галина Фёдоровна, через час обед.
– И что?
– Она не будет есть суп после мороженого.
– Ничего страшного. Один раз можно.
– Я уже сварила суп.
Свекровь посмотрела на меня с тем самым выражением. Поджатые губы, холодный взгляд.
– Катя, ты слишком строгая. Ребёнок должен радоваться.
– Ребёнок должен обедать.
Маша стояла между нами. Глазами – на мороженое. Понимала, что сейчас что-то будет.
– Машенька, – сказала свекровь, не глядя на меня, – мама не права. Бабушка лучше знает. Иди, кушай.
Я похолодела.
– Что вы сказали?
– То, что слышала. Ты слишком давишь на ребёнка.
– Это мой ребёнок.
– И мой тоже. Внучка.
Я убрала мороженое в морозилку. Молча. Маша заплакала. Свекровь обняла её и сказала:
– Видишь, какая мама злая?
В тот вечер я впервые серьёзно поговорила с Олегом.
– Либо она перестаёт лезть, либо она больше не приезжает.
Он посмотрел на меня как на сумасшедшую:
– Кать, это мама. Я не могу ей запретить видеть внучку.
– Ты можешь сказать ей, чтобы не подрывала мой авторитет при ребёнке.
– Я поговорю.
Он поговорил. Я не знаю, что он сказал. Но свекровь обиделась и две недели не приезжала.
Потом приехала. Как ни в чём не бывало. С тортом и новым платьем для Маши.
Розовым. С рюшами.
***
День стрижки начинался нормально.
Свекровь приехала в пятницу вечером. Переночевала. Утром я ушла на работу – бухгалтерия, квартальный отчёт, дел по горло.
Олег был дома, но уехал к другу – «на пару часов». Маша осталась с бабушкой.
Я вернулась в шесть вечера.
И увидела каре.
– Галина Фёдоровна, – я держала себя изо всех сил, – зачем вы это сделали?
Она сидела на диване, пила чай. Смотрела на меня спокойно, как будто ничего особенного не произошло.
– Катя, эти патлы выглядели неряшливо. Вечно растрёпанные, колтуны. Я сделала ей нормальную причёску.
– Без моего разрешения.
– Ты бы не разрешила.
– Это мой ребёнок.
– Это и мой внук тоже. Я имею право.
Право. Опять это слово.
– Вы обрезали сорок пять сантиметров волос. Четыре года мы их растили.
– И что? Вырастут заново. Быстрее расти будут.
Маша сидела в своей комнате. Я слышала, как она тихо плакала. Она любила свои косы. Крутила их на палец, когда засыпала.
– Галина Фёдоровна, – сказала я, – уезжайте.
– Что?
– Уезжайте. Сейчас. Я вызову вам такси.
Она поднялась. Губы сжались в нитку.
– Ты меня выгоняешь?
– Да.
– Олег узнает.
– Пусть узнает.
Она ушла. Хлопнула дверью так, что картина в коридоре качнулась.
Я позвонила Олегу. Рассказала. Он помолчал, потом сказал:
– Кать, ну она же не со зла. Мама хотела как лучше.
Как лучше. Четыре года – и «как лучше».
– Олег, она отрезала волосы нашей дочери. Без спроса. Пока нас не было.
– Ну, она бабушка.
– И что?
– Ну, они так делают иногда. Моя мама всегда такой была.
Он не понял. Он правда не понял.
Я повесила трубку и просидела на кухне до полуночи. Думала. Считала. Вспоминала.
Восемь лет. Двенадцать вмешательств в год – это девяносто шесть раз она лезла, куда не просили. Шесть раз в месяц переодевала внучку – это семьдесят два раза. Сколько раз подрывала мой авторитет – не считала, но много.
И вот теперь – волосы.
Слова не работают. Разговоры не работают. Даже выгнать не помогло – Олег всё равно на её стороне.
В голове крутилась одна мысль: она сделала это с Машей без спроса. Потому что «знает лучше».
А если кто-то сделает так с ней?
***
План созрел за ночь.
Свекровь вернулась через три дня. Олег настоял – «вы должны помириться». Она приехала с видом оскорблённой королевы. Не извинилась. Сказала только:
– Я всё сделала для ребёнка.
Я промолчала.
Вечером она легла спать в гостевой комнате. Как обычно. Приняла снотворное – у неё бессонница, пьёт уже лет пять.
Я ждала до двух часов ночи. Потом вышла в аптеку. Круглосуточную, через два квартала.
Тоник для волос. Зелёный. Восемьдесят девять рублей. На упаковке написано: «Смывается за 5-7 помывок». Безопасный, без аммиака. Но очень, очень яркий.
Вернулась домой. Олег спал. Свекровь храпела в гостевой.
Я надела перчатки. Открыла тюбик.
Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Никакого страха.
Аккуратно, прядь за прядью, нанесла тоник на её каштановые волосы. Она даже не пошевелилась. Снотворное – сильная штука.
Заняло это минут двадцать. Потом я убрала перчатки, выбросила тюбик, легла спать.
Утром проснулась от крика.
***
– ЧТО ЭТО?!
Свекровь стояла в ванной, перед зеркалом. Волосы – ярко-зелёные, кислотные, как у лесной ведьмы.
Я подошла к двери. Олег выскочил из спальни.
– Мама, что случилось?
– ЭТО! – она ткнула пальцем в зеркало. – ЭТО ЧТО ТАКОЕ?!
Олег открыл рот. Закрыл. Открыл опять.
– Мам, ты покрасилась?
– Я НЕ КРАСИЛАСЬ! Я легла спать нормальная, а проснулась ВОТ ТАК!
Она повернулась ко мне. Глаза бешеные.
– ЭТО ТЫ!
Я молчала.
– ЭТО ТЫ СДЕЛАЛА, Я ЗНАЮ!
– Галина Фёдоровна, – сказала я спокойно, – я сделала вам причёску. Без спроса. Потому что так лучше.
Тишина. Олег смотрел на меня. Свекровь смотрела на меня. Даже Маша выглянула из своей комнаты.
– Ты спятила, – прошептала свекровь.
– Нет. Я просто показала вам, как это – когда кто-то решает за тебя. Без разрешения. Потому что «знает лучше».
– ЭТО ВОЛОСЫ! МОИ ВОЛОСЫ!
– А это были волосы Маши. Её волосы. Сорок пять сантиметров, которые мы растили четыре года.
Свекровь задохнулась.
– Ты сравниваешь?! Ребёнка и взрослого человека?!
– Я сравниваю. Вы сделали с ней то, что хотели, потому что «бабушка лучше знает». Я сделала с вами то, что хотела, потому что «так вам лучше». Чувствуете разницу?
Она схватилась за косяк. Побледнела.
– Олег! Ты слышишь, что она говорит?!
Олег стоял посреди коридора. Переводил взгляд с неё на меня, с меня на неё.
– Кать, – сказал он, – ты реально это сделала?
– Да.
– Зачем?
– Потому что слова не работают. Восемь лет я говорю – не лезьте. Она лезет. Я говорю – не решайте за меня. Она решает. Я говорю – это мой ребёнок. Она отвечает «и мой тоже».
Свекровь села на бортик ванны. Тяжело дышала.
– Ты за это ответишь, – сказала она. – Это хулиганство. Я заявление напишу.
– Пишите. А я напишу про то, как вы без спроса постригли несовершеннолетнего ребёнка в отсутствие родителей. Посмотрим, что скажут.
Она замолчала.
Три часа она сидела в ванной. Пыталась смыть краску. Я слышала, как льётся вода, как она ругается сквозь зубы.
Олег сидел на кухне, смотрел в стену.
– Кать, – сказал он, когда я зашла за кофе, – это было жёстко.
– А остричь Машу без спроса – не жёстко?
Он промолчал.
– Олег, я восемь лет говорю нормально. Не помогает. Твоя мама не слышит слова. Может, почувствует.
– Она обиделась.
– И я обиделась. Когда увидела Машу без кос.
Он опять замолчал. Пиво не достал. Просто сидел.
Свекровь вышла из ванной с мокрыми волосами. Зелёный стал чуть бледнее, но всё равно – ярко. Заметно. На улицу в таком не выйдешь.
– Я уезжаю, – сказала она. – И больше ноги моей здесь не будет.
– Хорошо, – сказала я.
– Олег, ты слышал?
– Слышал, мама.
– И ты ничего не скажешь?!
Он вздохнул. Потёр переносицу.
– Мам, ты правда не должна была стричь Машу без спроса.
Она замерла. Посмотрела на сына так, будто он её предал.
– Ты на её стороне?
– Я ни на чьей стороне. Но Машу жалко. Она плакала.
Свекровь схватила сумку. Выскочила за дверь. Даже не попрощалась.
Я стояла в коридоре и слушала, как хлопнула дверь подъезда.
***
Первые три дня было тихо.
Свекровь не звонила. Олег ходил мрачный, но молчал. Маша постепенно привыкала к своему каре – я сводила её в нормальную парикмахерскую, подровняли, сделали красиво.
Потом начались звонки.
Сестра Олега – Ирина, сорок два года, живёт в другом городе. Позвонила мне напрямую:
– Катя, ты в своём уме? Мама три дня не выходит из дома!
– Почему?
– Потому что у неё ЗЕЛЁНЫЕ ВОЛОСЫ! Она ходит к соседям в платке!
– Краска смоется за неделю.
– А позор на всю жизнь?!
– А позор, когда без спроса стригут ребёнка?
Ирина замолчала.
– Это другое, – сказала она.
– Почему другое?
– Потому что Маша – ребёнок. Волосы отрастут.
– И у вашей мамы отрастут. Или смоется краска. В чём разница?
Ирина бросила трубку.
Потом позвонил Олег:
– Кать, Ира в бешенстве. Мама тоже. Они хотят, чтобы ты извинилась.
– Нет.
– Кать.
– Я не буду извиняться. Твоя мать восемь лет делала, что хотела. Я говорила – не помогало. Теперь помогло.
Он вздохнул:
– Ты понимаешь, что это война?
– Была война. Одностороннняя. Восемь лет она наступала, а я отступала. Теперь – паритет.
Он помолчал. Потом сказал:
– Ладно. Это между вами. Я умываю руки.
Умывает руки. Восемь лет он умывает руки. Когда мать лезла – он молчал. Когда я ответила – он умывает руки.
Но хотя бы не встал на её сторону. Уже прогресс.
***
Через неделю свекровь появилась в парикмахерской.
Мне рассказала подруга – она работает в салоне на соседней улице. Галина Фёдоровна пришла с зелёными волосами, в платке. Попросила закрасить.
– Мы смотрим – а там такой ядрёный цвет! – подруга хихикала. – Спрашиваем: как так вышло? А она говорит – невестка. Месть.
– И что вы сделали?
– Закрасили. В тёмный каштан. Четыре тысячи рублей.
Четыре тысячи против моих восьмидесяти девяти. Неплохое вложение.
Свекровь вышла из салона с нормальными волосами. Но историю уже знал весь район.
Её подруга – Тамара – позвонила мне:
– Катя, я тебя не осуждаю. Галка всю жизнь такая. Сына вырастила маменькиным, внучку дёргает. Давно кто-то должен был её остановить.
– Спасибо.
– Но осторожнее. Она злопамятная.
Знаю. Восемь лет рядом – знаю.
***
Прошёл месяц.
Свекровь приезжает реже. Раз в месяц – превратилось в раз в два месяца. К Маше не подходит без спроса. Прежде чем что-то сделать – спрашивает. Не меня, правда. Олега. Но хотя бы спрашивает.
Помирились мы? Нет.
Она смотрит на меня как на врага. Губы поджаты, взгляд холодный. Здоровается сквозь зубы.
Ирина говорит всем, что я «сумасшедшая». Что «так нормальные люди не делают». Что «бедная мама, что ей досталось».
Олег молчит. Он вообще теперь много молчит. Наверное, думает.
А Маша – Маша уже привыкла к каре. Даже нравится – говорит, «быстрее сохнет после бассейна». Рисует себя с короткими волосами. Улыбается.
Вчера она спросила:
– Мама, а правда, что ты бабушку в зелёный покрасила?
Я не стала врать:
– Правда.
– Зачем?
– Потому что она тебя подстригла без спроса. А я сказала – без спроса нельзя.
Маша подумала. Потом сказала:
– Логично.
Шесть лет. Она понимает то, что свекровь не понимала восемь.
***
Иногда я думаю – можно было по-другому?
Можно было просто запретить ей приезжать. Но Олег бы не согласился. Его мама, его правила.
Можно было судиться. Но что судить? Волосы ребёнка – не криминал. Даже если без спроса.
Можно было поговорить ещё раз. В сотый раз. В двухсотый. Но я говорила восемь лет. Она не слышала.
Осталось – показать. На себе. Без спроса. «Потому что так лучше».
Жестоко?
Наверное.
Но она запомнила. Это точно.
Теперь, когда я говорю «нет» – она слышит. Когда я прошу не вмешиваться – она не вмешивается.
Сорок пять сантиметров рыжих волос – против недели зелёных и четырёх тысяч в салоне.
Справедливо?
Не знаю.
Прошёл месяц. Свекровь всё ещё обижена. Ирина всё ещё считает меня монстром. Олег всё ещё молчит.
Но Маша рисует, ходит на рисование по субботам, ест мороженое ПОСЛЕ обеда и сама решает, какое платье надеть.
И никто – никто! – не трогает её без спроса.
Жестоко я ответила? Или правильно – раз слова не помогали?