Воскресный обед у Нины Сергеевны всегда проходил по расписанию, утвержденному еще во времена, когда колбаса была по два двадцать, а деревья — большими. На столе дымилась кастрюля с борщом — густым, наваристым, такого цвета, за который в институте Пантон должны были бы давать отдельную премию. Рядом, на блюде с голубой каймой, возлежали котлеты. Не какие-нибудь магазинные полуфабрикаты, в которых мяса меньше, чем совести у депутата, а настоящие, домашние, из свинины с говядиной, провернутые дважды для нежности.
За столом сидело три поколения семьи: сама Нина Сергеевна, женщина пятидесяти шести лет с осанкой уставшей императрицы; её дочь Лариса, сорокалетнее создание, до сих пор верящее в гороскопы и в то, что деньги берутся из тумбочки; и Денис. Денису недавно стукнуло восемнадцать. Он сидел, уткнувшись в смартфон, и вяло ковырял вилкой шедевр кулинарного искусства.
— Дениска, ты бы хоть хлеба взял, — привычно проворчала Нина Сергеевна, нарезая батон. — Без хлеба не наешься, через час опять холодильником хлопать будешь.
— Ой, ба, ну какой хлеб? Это углеводы, — буркнул внук, не поднимая глаз от экрана. — Сейчас никто так не питается. Это прошлый век.
Лариса, вздохнув, подложила сыну еще одну котлету.
— Мам, ну не начинай. Пусть ест как хочет. Мальчик растет.
«Мальчик» вырос уже под метр девяносто, носил кроссовки стоимостью в половину зарплаты Нины Сергеевны и считал, что вынос мусорного ведра — это подвиг, достойный внесения в летописи.
Тишину, нарушаемую лишь звяканьем ложек, прервал сам Денис. Он отложил телефон, вытер губы салфеткой (спасибо, хоть не рукавом, воспитание всё-таки пробивалось сквозь пубертат) и посмотрел на мать и бабушку взглядом, каким обычно смотрят на старую мебель, которую жалко выкинуть, но в интерьер хай-тек она уже не вписывается.
— В общем так, — сказал он, и голос его предательски дал петуха, но тут же выровнялся. — У меня новости. Серьезные.
Нина Сергеевна напряглась. Внутренний сейсмограф, отточенный годами жизни с инфантильной дочерью, зафиксировал толчки где-то в районе восьми баллов. «Неужели женится? Или в армию заберут? Или кредит взял на новый айфон?» — мысли пронеслись в голове со скоростью света.
— Я вчера был у бабы Вали, — продолжил Денис.
Баба Валя — это Валентина Игоревна, мать Нины Сергеевны. Ей было семьдесят восемь, жила она на другом конце города и в последнее время отличалась повышенной любовью к внуку, который навещал её ровно раз в месяц — в день пенсии.
— И что? — осторожно спросила Лариса. — Ей лекарства нужны?
— Нет. Мы с ней поговорили... за жизнь. Короче, — Денис набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду. — Бабушка Валя переписала эту квартиру на меня. Дарственную оформили. Вчера нотариус приезжал.
В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как у соседей сверху работает стиральная машина на отжиме. Нина Сергеевна медленно положила вилку. Котлета в горле встала колом.
— Как переписала? — тихо спросила она. — Эту квартиру? Трешку? В которой мы все живем?
— Ну да, — Денис пожал плечами, стараясь выглядеть небрежно, хотя уши у него покраснели. — Она сказала, что я — единственный мужчина в роду. Будущий глава семьи. Мне старт нужен. А вы... ну, вы уже пожили.
— Пожили?! — Лариса вытаращила глаза. — Дениска, ты что такое говоришь? Мы с бабушкой Ниной эту квартиру десять лет ремонтировали!
— Мам, без истерик, а? — скривился «глава семьи». — Юридически хата была на бабе Вале. Она собственник, имеет право распоряжаться имуществом как хочет. Конституция, статья 35, между прочим.
Нина Сергеевна почувствовала, как давление начинает стучать в висках знакомым молоточком. Квартира действительно принадлежала её матери. Когда-то, двадцать лет назад, Нина не стала оформлять приватизацию на себя, чтобы «не обижать маму», да и муж тогда был жив, всё казалось — успеется. Потом муж умер, Лариса развелась, вернулась с маленьким Денисом, и они все вместе жили здесь. Нина Сергеевна вложила в эти стены душу и все свои сбережения. Итальянская плитка в ванной, паркет, встроенная кухня, замена проводки... Каждый гвоздь здесь был оплачен её трудом.
— И что дальше, Денис? — голос Нины Сергеевны стал ледяным. Таким тоном обычно зачитывают приговоры. — Ты теперь хозяин. Поздравляю. Мы можем доедать суп или нам нужно получить письменное разрешение?
Денис заерзал на стуле. Ему явно хотелось, чтобы этот разговор прошел быстрее и безболезненнее, как удаление зуба под наркозом.
— Да ешьте, конечно. Просто... ну, у меня планы. Я хочу жить отдельно. Самостоятельно. С Викой.
Вика была его девушкой — созданием с ресницами-опахалами и ногтями такой длины, что ими можно было вспахивать огород.
— И? — Нина Сергеевна уже понимала, к чему идет дело, но хотела услышать это вслух.
— Ну, в общем... Вам с мамой придется съехать. Желательно в течение месяца.
Лариса ахнула и закрыла рот рукой.
— Сынок... Куда же мы пойдем?
— Ну, я не знаю, — Денис развел руками, изображая делового человека. — Снимите что-нибудь. Двушку на окраине можно недорого найти. У бабушки зарплата нормальная, у тебя, мам, тоже работа есть. Справитесь. А мне тут простор нужен. Личная жизнь, все дела.
— То есть, — медленно проговорила Нина Сергеевна, — ты выгоняешь мать и родную бабушку, которая тебе сопли вытирала до десятого класса, на улицу? Потому что тебе с Викой нужен «простор»?
— Ба, ну не начинай драму, а? — поморщился Денис. — Никто не на улицу. Просто смена дислокации. Баба Валя сказала, что так будет справедливо. Молодым — дорога, старикам — почет... на расстоянии.
Нина Сергеевна встала. Ноги были ватными, но спина — прямой как струна.
— Хорошо, Денис. Справедливость так справедливость. Ешь котлеты. Они последние. В смысле, бесплатные.
Она вышла из кухни, оставив ошеломленную Ларису и торжествующего, но немного испуганного Дениса наедине с остывающим борщом.
Следующие две недели в квартире царила атмосфера холодной войны. Денис ходил гоголем, водил Вику на «смотрины» (девица брезгливо морщила нос на обои в коридоре, заявляя, что «персиковый цвет — это такой моветон»). Лариса плакала по углам и пила валерьянку литрами, периодически пытаясь воззвать к совести сына, но натыкалась на стену юношеского эгоизма, укрепленную юридической бумажкой.
Нина Сергеевна не плакала. Она действовала.
— Мама, что ты делаешь? — спросила Лариса, заходя в комнату матери и видя горы коробок.
— Собираюсь, Лара. Нас же попросили освободить помещение. Срок — первое число.
— Но как же так? Это же наш дом! Может, в суд подадим? Бабушка Валя ведь... ну, она старенькая, может, она не понимала?
— Всё она понимала, — жестко отрезала Нина Сергеевна, заклеивая коробку скотчем с таким звуком, будто передергивала затвор. — Мама всегда любила Дениску больше всех. «Мужик растет, продолжатель фамилии». А мы с тобой — так, обслуживающий персонал. Не будем мы судиться, Лара. Суды — это годы и миллионы. У нас нет ни того, ни другого. Мы уйдем. Но уйдем красиво.
Нина Сергеевна нашла квартиру за три дня. Не двушку, как предлагал внук, а две отдельные однушки в соседних домах, но в районе попроще. «Хватит, — решила она. — Жить в коммуналке с дочерью в моем возрасте вредно для здоровья. Пусть учится самостоятельности, раз сына такого воспитала».
За день до «дня Икс» Денис ушел в клуб праздновать скорое новоселье. Лариса была на работе. Нина Сергеевна вызвала грузовую «Газель». И не одну.
Когда на следующее утро Денис, помятый и счастливый, ввалился в квартиру с ключами в руках и Викой под мышкой, его встретило гулкое эхо.
В прихожей не было вешалки. Не было обувницы. Не было зеркала.
Он прошел в кухню.
— Ого, — сказала Вика. — А тут... просторно.
Кухня была девственно пуста. Исчез гарнитур. Тот самый, встроенный, за который Нина Сергеевна выплачивала кредит два года. Остались только торчащие из стены трубы и сиротливая газовая труба. Холодильника не было. Стола и стульев не было. Плиты (шикарной, индукционной) тоже не было. Вместо неё на подоконнике стояла старая, закопченная электрическая плитка на одну конфорку, которую Нина Сергеевна откопала где-то на балконе.
Денис метнулся в ванную. Стиральной машины не было. Зеркального шкафчика не было. Даже душевую шторку с уточками бабушка забрала. Выкручены были все лампочки, кроме простых «лампочек Ильича» под потолком.
В комнатах царила такая же пустота. Ни диванов, ни шкафов, ни телевизора. Только голые стены, на которых кое-где светлели пятна от снятых картин и полок. На полу сиротливо лежал старый матрас, на котором Денис спал в детстве, до покупки ортопедической кровати.
На матрасе лежал конверт. Денис дрожащими руками вскрыл его.
Внутри лежал лист бумаги, исписанный четким почерком Нины Сергеевны, и счета.
«Здравствуй, внучок, — писала бабушка. — Поскольку ты теперь полноправный владелец и взрослый самостоятельный мужчина, я освободила твою жилплощадь от всего своего барахла. Ты же хотел простор? Наслаждайся.
Мебель, техника, шторы, ковры, посуда — всё это было куплено на мои деньги, чеки у меня сохранились, так что с юридической точки зрения (ты же любишь законы) всё чисто. Оставила тебе матрас — это подарок, спи на здоровье.
Также напоминаю, что взрослые собственники сами оплачивают свои счета. Я расторгла договоры на интернет и кабельное ТВ. Долгов по коммуналке нет по вчерашнее число. Дальше — сам. Квитанции придут в почтовый ящик. Кстати, в этом месяце будет перерасчет за отопление, приготовь тысяч пять-шесть. Плюс содержание жилья, капремонт (ты же хочешь жить в красивом доме?), вода, свет... Думаю, тысяч двенадцать набежит. Надеюсь, твоей стипендии хватит.
Целую, бабушка Нина. P.S. Вике привет. Скажи ей, что готовить на этой плитке очень романтично, почти как в походе».
— Твою дивизию... — выдохнул Денис, опускаясь на матрас. Пружина жалобно скрипнула.
Вика обошла пустую кухню, цокая каблуками по голому полу (ламинат Нина Сергеевна не сняла, пожалела, хотя руки чесались).
— Ден, а где мы спать будем? И... где кофеварка? Ты же обещал капучино по утрам.
— Вик, ну... придумаем что-нибудь. Зато хата своя! В центре почти!
— Своя-то своя, — протянула девушка, с сомнением глядя на обшарпанную розетку. — Только тут эхо как в пещере. И холодно. А деньги у тебя есть? Чтобы всё это купить?
Денег у Дениса не было. У него была стипендия в колледже (три тысячи рублей) и подработка курьером, которая приносила копейки, потому что он работал «по настроению». Раньше холодильник волшебным образом наполнялся сам, шампунь появлялся в ванной, а интернет просто был, как воздух.
Прошел месяц.
Нина Сергеевна сидела в своей новой съемной однушке. Здесь было тесновато, но очень уютно. Она повесила свои любимые шторы, расставила книги. На плите (своей, родной!) булькал рассольник. Она наконец-то купила себе кресло-качалку, о котором мечтала десять лет, но все деньги уходили то на репетиторов Денису, то на зубы Ларисе.
Зазвонил телефон. На экране высветилось: «Внук».
Нина Сергеевна отхлебнула чаю с мелиссой и нажала «ответить».
— Алло, бабуль? — голос Дениса звучал как у побитой собаки.
— Слушаю, Денис.
— Ба, тут такое дело... Квитанция пришла. Там какие-то цифры бешеные. Я ничего не понимаю. Откуда столько за воду?
— А ты, наверное, кран не закрываешь, когда зубы чистишь? — ехидно спросила Нина Сергеевна. — И Вика твоя любит ванну принимать по два часа? Счетчики, Дениска, они крутятся.
— Ба, ну помоги... У меня денег нет. Я матери звонил, она сказала, что сама еле концы с концами сводит за аренду.
— Правильно сказала. Аренда нынче дорогая. Приходится экономить.
— Ба, ну может вы подкинете немного? Я отдам! С зарплаты.
— С какой зарплаты, деточка? Ты же учишься.
— Я бросил, — буркнул Денис. — Пошел на склад работать, грузчиком. Вика ушла. Сказала, что я нищеброд и с родителями жить лучше.
— Какая жалость, — в голосе Нины Сергеевны не было ни капли сочувствия, только стальная выдержка педагога со стажем. — А как же «испанскую инквизицию никто не ждал»?
— Чего? — не понял Денис.
— Ничего. Фильм такой есть, классика. Посмотри на досуге, если на интернет заработаешь.
— Бабуль, ну серьезно. Мне жрать нечего. Можно я к тебе приеду? Хоть супа поем.
Нина Сергеевна посмотрела на кастрюлю с рассольником. Аромат соленых огурчиков и перловки щекотал ноздри. Сердце, конечно, не камень. Внук всё-таки. Родная кровь. Обалдуй, конечно, но свой.
— Приезжай, — вздохнула она. — Но со своим хлебом. И сахаром. И к чаю что-нибудь купи. Я теперь женщина экономная, у меня каждая копейка на счету. Я на море коплю.
— На какое море? — опешил Денис.
— На Средиземное. Всю жизнь хотела, да всё на вас тратила. А теперь, раз я «пожила», самое время пожить для себя. Адрес запиши.
Она продиктовала адрес и положила трубку.
Потом подошла к окну. На улице шел дождь, люди бежали, прячась под зонтами. А у неё было тепло, пахло супом и свободой.
Нина Сергеевна улыбнулась своему отражению в темном стекле.
— Ну что, Нинок, — сказала она сама себе. — Жизнь только начинается. В пятьдесят шесть — баба ягодка опять. А квартирный вопрос... он, как говорил классик, людей портит. Но некоторых и лечит. Шоковая терапия — метод жесткий, но действенный.
Она вернулась к плите, помешала суп и подумала, что надо бы позвонить Ларисе. Пусть тоже приходит. С тортиком. В конце концов, семья есть семья. Просто теперь каждый платит за свой входной билет сам. И это, пожалуй, самое правильное, что случилось с ними за последние двадцать лет.