Нина Сергеевна стояла в прихожей дочери, сжимая в руках пакет с домашними пирожками, и чувствовала себя персонажем старого советского кино, который зашел в комнату в самый неудобный момент. В воздухе висело напряжение, густое, хоть ножом режь, и пахло чем-то приторно-сладким — кажется, духами «Шанель», но явно купленными в переходе метро.
В центре гостиной, царственно раскинувшись в любимом кресле зятя, сидела Элеонора Витальевна. Сватья. Женщина масштабная во всех смыслах: и габаритами, и амбициями, и умением создавать проблемы на ровном месте. Напротив неё, понурив головы, сидели «дети» — Леночка и Вадим. Вид у них был такой, будто им только что объявили приговор за хищение государственной собственности в особо крупных размерах.
— О, Ниночка! — Элеонора Витальевна всплеснула руками, отчего многочисленные браслеты на её запястьях звякнули, как кандалы каторжника. — А мы тут семейный совет держим. Заходи, третьей будешь. Точнее, пятой, если считать фикус.
Нина Сергеевна молча сняла плащ. В голове пронеслась мысль: «Беги, дядь Мить». Но бежать было некуда — материнский долг велел остаться и прикрыть амбразуру.
— И что за повестка дня? — осторожно спросила она, проходя в комнату.
Вадим, зять, поднял глаза. Хороший он парень, Вадик. Звезд с неба не хватает, работает простым инженером, жену любит, тещу уважает. Но перед мамой своей он становился мягким, как плавленый сырок «Дружба», забытый на солнцепеке.
— Мама решила делать ремонт, — тихо сказал Вадим.
— Грандиозный! — подхватила Элеонора. — С перепланировкой, с заменой труб, с венецианской штукатуркой! Я, знаешь ли, Ниночка, решила, что в шестьдесят жизнь только начинается. Хочу будуар. И джакузи.
— Это прекрасно, — кивнула Нина Сергеевна. — Дело хорошее.
— Вот и я говорю! — обрадовалась сватья. — Но ты же понимаешь, жить в пыли и цементе женщине с моей тонкой душевной организацией невозможно. У меня мигрени, у меня давление скачет, как курс валюты в девяносто восьмом. Поэтому я решила: поживу пока у детей.
Нина Сергеевна почувствовала, как внутри неё просыпается Станиславский и кричит: «Не верю!». Но внешне она осталась невозмутимой.
— И надолго?
— Ну, — Элеонора Витальевна кокетливо поправила прическу, — бригада сказала, месяцев на шесть. Может, на семь. Пока все высохнет, пока устоится... Полгодика, не больше.
— Полгода? — переспросила Нина. — В двухкомнатной квартире? В ипотечной «двушке» площадью сорок пять квадратных метров?
— В тесноте, да не в обиде! — отмахнулась сватья. — Я займу спальню, мне нужен покой и ортопедический матрас, у меня спина. А молодежь... ну, они молодые, им всё равно где спать. Леночка, милочка, вы же прекрасно разместитесь на диване в гостиной. Он у вас раскладывается? Вот и чудненько. А Вадик — мальчик неприхотливый, он и на раскладушке может, если что.
Лена молчала, только нервно теребила край скатерти. Нина Сергеевна посмотрела на дочь. В её глазах читалась немая мольба: «Мама, сделай что-нибудь, или я уйду в монастырь».
— Элеонора Витальевна, — начала Нина мягко, как сапер, разминирующий бомбу. — А может, снять квартиру? Сейчас много вариантов. И вам спокойно, и молодым не мешать.
Сватья сделала такое лицо, будто ей предложили съесть лимон целиком, вместе с кожурой.
— Снять? Чужую квартиру? С чужой энергетикой? Нина, ты в своем уме? И потом, зачем тратить деньги семьи? Вадику и так предстоит оплачивать мои стройматериалы. Плитка нынче стоит, как крыло... в общем, очень дорого стоит.
Ах, вот оно что. Вадик еще и спонсор этого банкета. Нина Сергеевна вздохнула. Ситуация была классическая: «Кто везет, на том и едут».
Элеонора Витальевна переехала в субботу. С тремя чемоданами, кадкой с пальмой (которая не влезла в такси и ехала на коленях у Вадима) и набором кастрюль, потому что «на вашей тефлоновой ерунде суп не наваристый».
Жизнь молодой семьи превратилась в реалити-шоу «Выжить любой ценой».
Нина Сергеевна заходила к ним раз в неделю, с ужасом наблюдая за метаморфозами. Спальня была оккупирована. На двери висела табличка, которую Элеонора, шутки ради, приклеила скотчем: «Покои Императрицы. Без стука не входить».
Лена и Вадим спали на диване в проходной комнате. Диван был старый, скрипучий, с ложбинкой посередине, куда они скатывались каждую ночь, как в братскую могилу.
— Как дела? — шепотом спросила Нина дочь, пока они на кухне резали салат. Элеонора Витальевна в это время в «покоях» смотрела сериал на такой громкости, что соседи снизу, наверное, уже знали сюжет наизусть.
— Мама, это ад, — так же шепотом ответила Лена. Синяки у неё под глазами были такого цвета, какой бывает у неба перед грозой. — Она встает в пять утра. Ей нужно пить теплую воду с лимоном и делать зарядку. Она топает, как полк солдат. Потом она включает радио.
— А Вадим что?
— Вадик работает на двух проектах, чтобы оплатить ей итальянскую плитку. Он приходит и падает. А она встречает его словами: «Сынок, ты опять сутулишься, и почему ты купил не тот кефир? Я просила однопроцентный, а ты принес 2,5%, ты хочешь моей смерти от холестерина?»
— А еда?
— О! — Лена нервно хихикнула. — Это отдельная песня. Она требует диетический стол. Всё на пару. Никакого масла, никаких специй. Но при этом... Мам, у нас из холодильника пропадают копченая колбаса и шоколадные конфеты. По ночам. Я слышу, как хлопает дверца. А утром она говорит: «Лена, ты опять ела на ночь? Тебе надо следить за фигурой, а то Вадик уйдет к молодой».
Нина Сергеевна сжала нож так, что побелели костяшки. «Здравомыслие, Нина, только здравомыслие», — сказала она себе.
Последней каплей стал звонок Лены через месяц. Дочь рыдала в трубку.
— Мам, она сказала, что ремонт затягивается. Бригада запила. И она решила перевезти к нам свою библиотеку, потому что там сыро. Тридцать коробок книг! И ставить их некуда, только в коридор. Мы теперь боком ходить будем! А ещё она пригласила своих подруг на чай в воскресенье. Сказала мне испечь "Наполеон", потому что магазинный — это химия. Мама, я не умею печь "Наполеон", я отчет квартальный сдаю!
Нина Сергеевна положила трубку. Взгляд её упал на старый, но добротный чемодан на антресолях. В голове созрел план. План был рискованный, на грани фола, но, как говорится, на войне как на войне.
В пятницу вечером, когда Элеонора Витальевна изволила откушать паровые биточки и поучать невестку на тему «Как правильно гладить мужские рубашки, чтобы энергия Ци текла свободно», в дверь позвонили.
На пороге стояла Нина Сергеевна. С двумя огромными чемоданами и свернутым в рулон матрасом. Вид у неё был решительный, как у комиссара в кожанке.
— Здрасьте! — громко и радостно объявила она.
В коридор выглянули все. У Элеоноры Витальевны, державшей в руках чашку травяного сбора, дернулся глаз.
— Нина? Ты куда собралась? На курорт?
— Какой там курорт, Элеонора! Беда у меня! — Нина Сергеевна театрально всплеснула руками и, не дожидаясь приглашения, втащила чемоданы в узкий коридор, окончательно забаррикадировав проход. — Соседи сверху! Залили! Представляете? Всё залили! Обои висят лохмотьями, с потолка капает, проводка искрит! Жить невозможно, свет отключили, газ перекрыли во всем подъезде!
Вадим растерянно моргал. Лена, которая была в курсе плана (мама предупредила смской: «Подыгрывай!»), сделала скорбное лицо.
— Ой, мамочка! Какой кошмар!
— Кошмар не то слово! — продолжала наступление Нина. — Ремонтники сказали — сушить всё минимум месяца три. Полы вскрывать. Грибок выводить. В общем, дети мои дорогие, приютите мать-старушку? Я ненадолго, всего до зимы.
В квартире повисла тишина. Слышно было, как в холодильнике гудит компрессор и как скрипят шестеренки в голове у Элеоноры Витальевны.
— Нина, — ледяным тоном произнесла сватья, — но позволь. Нам тут и так... тесновато. Где ты спать будешь?
— Да я человек простой! — махнула рукой Нина. — Я вот матрас привезла. Брошу тут, в коридорчике, между обувницей и туалетом. Мне много не надо. Буду ночной сторож! А вещички свои... Леночка, подвинь-ка коробки с книгами уважаемой Элеоноры Витальевны, я чемоданы на них поставлю.
— На книги?! — взвизгнула сватья. — Это же собрание сочинений Драйзера!
— Драйзер потерпит, он мужчина крепкий, — отрезала Нина. — Ну, что встали? Встречайте гостью! Вадик, ставь чайник, я сала привезла, чесночного! И солений!
Началась операция «Буря в стакане».
Нина Сергеевна, в отличие от интеллигентно-ядовитой сватьи, действовала методами народной войны. Она была везде.
Утром она вставала в 4:30. Раньше Элеоноры.
— Кто рано встает, тому Бог подает! — громко напевала Нина, гремя кастрюлями на кухне. Она жарила оладьи. На сале. Запах стоял такой, что пробивал любые двери, даже «Покои Императрицы». Элеонора Витальевна, привыкшая к ароматам лаванды, выходила на кухню зеленая.
— Нина, ты не могла бы не чадить? У меня бронхи!
— Элеонора, милая, это не чад, это дух домашнего уюта! Вадику нужны калории, он мужик, ему работать надо, а не твоей травой питаться. Садись, покушай, сразу подобреешь!
Днем, когда Лена уходила в офис, а Вадик на объекты, Нина Сергеевна включала телевизор. Она смотрела ток-шоу про ДНК-тесты и скандалы звезд. Громко. И комментировала вслух, обращаясь к закрытой двери спальни:
— Ты слышала, Элеонора? У этой певички-то муж оказался альфонсом! Вот так вот растишь деточку, вкладываешь, а она тебе — фигвам, индейская народная изба!
Вечером, когда все собирались, Нина устраивала «политинформацию». Она садилась на свой матрас в коридоре, перекрывая путь в туалет, и начинала рассказывать истории из своей молодости, из жизни соседей, из газеты «Вестник садовода».
— Нина, дай пройти, — морщилась Элеонора.
— Ой, прости, заговорилась! Прыгай, Элеонора, прыгай! Движение — жизнь!
Но главным оружием стала забота. Нина окружила сватью такой плотной, удушающей заботой, что та не знала, куда деться.
— Элеонора, ты бледная! Тебе надо померить давление! — кричала Нина, врываясь в спальню без стука. — Я тут настойку сделала, на чесноке и водке, пей!
— Я не пью водку! — отбивалась сватья.
— Это лекарство! Пей, а то помрешь молодой, кто ремонт доделывать будет?
Нина переставила на кухне все банки. Она постирала любимый кашемировый шарф Элеоноры в машинке на режиме «Хлопок 90 градусов», превратив его в одежду для пупса.
— Ой, какая досада, — сокрушалась Нина. — Но зато чисто! И микробов нет!
Через две недели такой жизни Элеонора Витальевна стала похожа на привидение. Она похудела (оладьи на сале в неё не лезли), дергалась от каждого громкого звука и перестала учить Лену жизни. Она теперь пряталась в комнате, но и там её доставал голос Нины:
— ...А цены-то на гречку видели? Кошмар! Вадик, сынок, ты маме своей скажи, пусть она плитку-то попроще выбирает, а то нам до зарплаты на макаронах сидеть!
Развязка наступила во вторник.
Элеонора Витальевна вышла к завтраку в уличной одежде, с накрашенными губами и решимостью во взгляде.
— Я уезжаю, — заявила она, отодвигая тарелку с ненавистными оладьями.
Вадик чуть не поперхнулся чаем.
— Мама? А как же ремонт?
— Я нашла другую бригаду, — быстро сказала Элеонора. — Они обещали закончить всё за две недели. В ускоренном темпе. И... я поживу в санатории. В Подмосковье. Мне нужно подлечить нервы. Здесь слишком... шумно. И многолюдно.
Она выразительно посмотрела на Нину Сергеевну.
— Ой, как жалко! — всплеснула руками Нина. — Мы так сдружились! Вечерами так душевно сидели! Может, останешься? Мы бы с тобой в лото поиграли!
— Нет! — почти выкрикнула Элеонора. — Такси уже ждет. Вадим, спусти чемоданы.
Сборы были стремительными, как эвакуация при пожаре. Через пятнадцать минут квартира опустела. Исчезли чемоданы, исчезли коробки с Драйзером. Остался только запах дорогих духов, который быстро выветривался сквозняком.
Как только дверь за свекровью захлопнулась, Вадик и Лена рухнули на диван.
— Она уехала, — прошептала Лена. — Я не верю.
— Мама, ты гений, — сказал Вадим, глядя на тещу с благоговением. — Но что теперь с твоей квартирой? Там же потоп! Тебе же тоже жить негде!
Нина Сергеевна хитро прищурилась, откусила кусок пирожка (своего, нормального, который принесла в кармане фартука) и подмигнула.
— Вадик, сынок. Ты же инженер, а веришь в сказки. Какой потоп? Я просто кран перекрыла, когда уходила. Обои у меня на месте, и потолок сухой.
— То есть... ты всё выдумала? — ахнула Лена.
— Ну, скажем так, — Нина поправила прическу, — применила тактическую хитрость. Клин клином вышибают. А теперь, дети мои, помогайте матери вещи собирать. Поеду я домой. Кот у меня там некормленый, да и сериал мой начинается.
Она встала, оглядела «двушку», которая вдруг показалась просторной и светлой.
— И запомните, молодежь: гость — он как рыба. На третий день начинает пахнуть. А родственник — ещё раньше. Любите друг друга, но живите отдельно. И дверь на цепочку закрывайте.
Нина Сергеевна укатила свой чемодан, напевая под нос какую-то веселую мелодию. А Лена и Вадим ещё долго сидели на продавленном диване, слушая тишину, которая была слаще любой музыки, и доедали остывшие, но такие вкусные оладьи.
В этот вечер они впервые за полгода спали в своей спальне. И это был самый счастливый сон в их жизни...