- Мам, ты дома? Мы на пять минуточек! — голос сына в телефоне звучал так, будто он уже стоит на лестничной клетке и ногой подпирает дверь, чтобы судьба не передумала.
Лариса Семёновна, женщина пятидесяти восьми лет, с поясницей, которая помнила девяностые лучше, чем телевизор, посмотрела на кастрюлю с супом. Суп тихо булькал и делал вид, что он тут главный. А главный, как всегда, был кто-то другой.
Она даже не успела сказать «алло» нормально, как в домофоне хрипнуло:
— Откройте, пожалуйста!
«Пять минуточек», — повторила она про себя и усмехнулась. Пять минуточек у молодых — это как «я только гляну цены» на маркетплейсе: очнулась, а уже минус пенсия и две коробки непонятно чего.
Дверь распахнулась, и на пороге оказался сын Антон с лицом человека, который заранее уверен, что ему должны. Рядом — его жена Алина, с улыбкой вежливой, как пакет из супермаркета: вроде крепкий, но ручки всегда подозрительные. Между ними — двое внуков, Семён (семь лет) и Маша (четыре), уже разутые наполовину и морально готовые к разграблению квартиры.
— Мам, привет! — бодро сказал Антон и уже потянулся в прихожую, как в собственную. — Мы на чуть-чуть. Нам надо… ну… по делам.
— По каким таким делам? — спокойно спросила Лариса Семёновна, и сама услышала в своём голосе то самое «я всё понимаю», от которого у людей либо совесть просыпается, либо желание срочно вспомнить, что они очень заняты.
Алина засуетилась:
— Ларис Семёновна, выручите, пожалуйста. У нас запись. В одно место. Очень важно. Мы быстро.
«Запись», — мысленно повторила она. Ей бы тоже записаться. К неврологу, к ортопеду, к стоматологу… и к человеку, который объяснит взрослым детям, что бабушка — это не бесплатный сервис с функцией «подай-принеси-потерпи».
— И надолго? — уточнила она.
— Да максимум часа на два! — сказал Антон так уверенно, будто сам бог времени ему обещал скидку.
Маша уже влетела на кухню, увидела вазочку с конфетами и сделала вид, что она вообще-то просто мимо проходила, но рука у неё случайно оказалась внутри.
Семён тем временем нашёл пульт и включил телевизор на такой громкости, будто хотел озвучить всю жизнь подъезда.
Лариса Семёновна молча прошла на кухню, выключила телевизор, поставила чайник и подумала: «Ладно. Два часа — не вечность. Но надо бы научить их произносить слово “спасибо” не на бегу, а хотя бы стоя».
— Два часа, — вслух повторила она. — Хорошо. Только заберите их вовремя. У меня вечером свои дела.
— Конечно-конечно! — Алина уже застёгивала сумку, не глядя. — Спасибо вам огромное!
И, как в плохой комедии, они растворились в подъезде так быстро, будто им реально дали фору в три секунды.
Квартира сразу стала другой. Не хуже — просто другой: шумной, липкой, полной вопросов и мелких человеческих катастроф. Маша через минуту объявила, что хочет «то же самое, что у бабушки», не уточняя, что именно. Семён спросил, есть ли вайфай, и, не получив радостного ответа, посмотрел на бабушку как на человека, который отстал от прогресса и вообще-то подозрителен.
Лариса Семёновна разлила суп по тарелкам. Суп был простой: картошка, морковка, лаврушка — без изысков, зато честно. Она поставила перед внуками по тарелке и хлеб.
— Ешьте. Сначала суп, потом всё остальное.
— А у нас дома сначала мультики, — сообщил Семён.
— Ну, значит, у нас с тобой разные дома, — спокойно сказала Лариса Семёновна и подумала, что вот в этой фразе и есть вся философия поколения: у каждого своя правда, только посуду потом почему-то моет одна и та же.
Маша попробовала суп, сделала лицо страдалицы и сказала:
— Он не сладкий.
— Сладкий суп бывает только в сказках, — ответила Лариса Семёновна. — И то там потом кто-нибудь обязательно платит.
Через сорок минут суп был съеден наполовину, хлеб — весь, стол — в крошках, а на полу лежал один носок, происхождение которого было загадкой века. Маша ушла рисовать прямо на журнальном столике, потому что «так удобнее», Семён искал зарядку, потому что «у бабушки всегда всё есть».
Лариса Семёновна вытерла стол и глянула на часы. Прошёл час двадцать. «Ну ещё немного, и будут тут», — сказала она себе. В жизни она давно поняла: если слишком верить в обещания, потом придётся лечить не только нервную систему, но и веру в людей.
Через два часа никто не пришёл.
Через два с половиной — тоже.
В три часа дня Антон прислал сообщение: «Мам, мы задержимся, там очередь».
Очередь. Это слово Лариса Семёновна уважала. Очередь — это когда ты стоишь, мерзнешь и молчишь, потому что иначе тебя сожрут. Очередь — это когда людям плохо, но они держатся. Но почему-то очередь всегда случалась у молодых именно тогда, когда детей надо «на чуть-чуть».
Она позвонила сыну.
— Антон, вы где?
— Мам, ну мы же написали… Мы уже почти… — в трубке кто-то гудел, кто-то говорил, кто-то явно ел что-то хрустящее.
— Внуки уже хотят домой, — сказала она.
— Мам, ну ты же бабушка, — произнёс Антон тем тоном, которым обычно произносят «ну ты же сильная» перед тем, как нагрузить чужие плечи.
Лариса Семёновна замолчала. В голове у неё щёлкнуло что-то маленькое и неприятное, как выключатель в старом подъезде. «Я бабушка, да. Но я ещё и человек. И у человека есть спина, давление и коммуналка».
— Ладно, — сказала она. — Жду ещё час. Потом — как получится.
— Мам, ну что значит “как получится”? — растерялся Антон.
— Это значит, Антон, что у каждого взрослого свои дела. Даже у бабушки.
Она положила трубку и посмотрела на Машу, которая уже просила пластилин. Семён тем временем нашёл у бабушки коробку с пуговицами и начал сортировать их «по редкости», как будто готовился к коллекции.
«Вот так и живём, — подумала Лариса Семёновна. — Они строят карьеру, любовь и планы, а я строю крепости из терпения и мою кружки».
К вечеру Алина прислала голосовое:
— Ларис Семёновна, простите, пожалуйста! Мы уже едем. Там такие пробки… Вы же понимаете.
Лариса Семёновна понимала. Она понимала даже слишком хорошо: пробки, скидки, кредиты, усталость, этот вечный бег, в котором люди теряют стыд быстрее, чем ключи.
Антон с Алиной явились в девять вечера. Дети к тому времени уже были как два маленьких бойца после похода: уставшие, но с победным видом. Маша уснула на диване в колготках и с фломастером в руке. Семён сидел и смотрел телевизор, потому что иначе он бы, по его словам, «умер от скуки».
— Мамочка, спасибо! — Антон поцеловал Ларису Семёновну в щёку, как будто это могло заменить восемь часов.
Алина подхватила Машу:
— Ой, она уснула! Как мило! Ларис Семёновна, вы просто золото.
Лариса Семёновна стояла и смотрела, как они собирают детей и вещи, и чувствовала не злость даже, а усталость. Усталость была такой, что хотелось лечь прямо на коврик в прихожей и сказать: «Я тут поживу. Мне так проще».
— Вы обещали на два часа, — спокойно сказала она, когда они уже обувались.
Антон виновато пожал плечами:
— Ну, мам, так получилось.
«Так получилось» — это вообще универсальная молитва нового времени. Так получилось — и штраф. Так получилось — и кредит. Так получилось — и внуки у бабушки до ночи. Чудесная фраза. Её бы на герб.
— Ладно, — сказала Лариса Семёновна. — Идите.
Они ушли, оставив после себя запах детского шампуня, крошки на кухне и одну машинку под шкафом, которую она обязательно найдет ночью босой ногой — жизнь любит такие шутки.
На следующий день она проснулась рано. Не потому что надо, а потому что организм у людей после пятидесяти включает внутренний будильник из вредности: «А вдруг ты выспишься? Не положено».
Она сварила кашу, выпила чай и посмотрела на лист бумаги, который вчера достала из тумбочки. Лист был чистый и спокойный, как человек, который ещё не знает, что его ждёт.
Лариса Семёновна взяла ручку и написала сверху крупно: «ПРАЙС».
Потом остановилась и усмехнулась. «Ну всё. Дожила. У меня прайс на любовь. Стыдно? Нет. Смешно? Немного. Но ещё смешнее, что иначе не понимают».
Она стала писать аккуратно, по пунктам, как в магазине у дома, где всё по-честному и без украшательств.
«Посидеть с детьми:
— 111 час — 500500500 руб.
— 333 часа — 120012001200 руб.
— После 20:0020{:}0020:00 — доплата 700700700 руб.
— Если ребёнок болеет (кашель, температура и “ой, кажется, начинается”) — только по предварительной договорённости и с доплатой 100010001000 руб.
— Срочный вызов “прямо сейчас” — плюс 500500500 руб.
— Еда детям — оплачивается отдельно или приносится с собой (я не ресторан)».
Прочитала, поставила точку и почувствовала странное облегчение. Не радость. Не победу. Просто ощущение, что она наконец-то положила на стол правила, а не только тарелки.
Вечером позвонила Алина. Голос был уже не медовый, а деловой.
— Ларис Семёновна, Антон сказал, что вы… ну… написали… это.
— Написала, — спокойно ответила Лариса Семёновна.
— А зачем? — в голосе Алины звучало искреннее недоумение человека, который всю жизнь считал, что батарейки в пульте меняются сами.
— Затем, что я не вечная, — сказала Лариса Семёновна. — И у меня тоже есть расходы.
— Но это же внуки… — осторожно начала Алина.
— Внуки — это радость, — согласилась Лариса Семёновна. — А радость не отменяет коммуналку, таблетки и то, что после ваших “двух часиков” я потом два дня хожу как старый шкаф: скриплю и держусь на честном слове.
Алина замолчала. Потом сказала:
— Мы же вам иногда продукты привозим.
Лариса Семёновна чуть не рассмеялась. «Иногда продукты». Один пакет с молоком и батоном раз в месяц — и можно считать, что бабушка на полном содержании, как санаторий.
— Привозите, — спокойно сказала она. — И спасибо. Но если вы хотите, чтобы я сидела регулярно — давайте честно. Вы платите няне. Почему бабушка должна быть бесплатнее?
— Потому что… ну… вы же… — Алина запуталась.
— Потому что удобно, — подсказала Лариса Семёновна. — Я понимаю. Всем удобно, когда кто-то рядом и всегда согласен. Только я больше не всегда согласна.
Через пару дней Антон приехал один. Без детей, без улыбки, с тем самым лицом «мы сейчас будем разговаривать серьёзно», как будто это он в этой семье самый взрослый.
— Мам, ты что устроила? — начал он прямо с порога. — Прайсы какие-то. Это же унизительно.
Лариса Семёновна как раз мыла посуду. В раковине лежала сковорода, две кастрюли и гора чашек — последствия обычного дня. Она вытерла руки полотенцем и посмотрела на сына.
— Унизительно — когда меня ставят перед фактом, — сказала она. — Когда вы приходите “на два часа” и исчезаете на весь день. Когда вы даже не спрашиваете, могу ли я.
— Мам, ну мы работаем! — вспыхнул Антон. — Мы же не по ресторанам!
— А я что, отдыхаю? — спокойно спросила она. — Я тоже работаю. Просто моя работа называется “жизнь”. У меня пенсия небольшая, а цены в магазине ты видел? Масло — уже как маленький праздник, мясо — как событие.
Антон сел на табурет и тяжело вздохнул.
— Ну ты же понимаешь, у нас ипотека. Платёж каждый месяц. Детский сад, кружки…
Лариса Семёновна кивнула. Ипотеку она уважала как явление природы: штука серьёзная, спорить бессмысленно.
— Понимаю, — сказала она. — Поэтому и предлагаю вариант, который всем понятен. Вам нужна помощь — вы её оплачиваете. Мне нужны деньги — я их получаю. Все довольны. По-честному.
Антон нахмурился:
— Но это же семья.
— Семья, — согласилась Лариса Семёновна. — А в семье обычно не бросают людей на весь день без предупреждения. В семье договариваются. И в семье не считают чужое время бесплатным.
Антон молчал. Потом тихо сказал:
— А если мы не сможем платить?
Лариса Семёновна почувствовала, как внутри поднимается то самое, что у неё всегда было вместо истерик — холодная ясность.
— Тогда я буду сидеть редко, — сказала она. — По возможности. Когда я сама предложу или когда заранее договоримся. Но “срочно и прямо сейчас” — больше нет.
Антон ушёл недовольный. По лестнице он спускался так, будто его лишили чего-то жизненно важного. Лариса Семёновна закрыла дверь и подумала: «Вот и вырос. Теперь у него мама стала неудобной. Значит, я всё делаю правильно».
Через неделю случилась классика жанра.
В субботу утром, когда Лариса Семёновна только собралась пойти на рынок за овощами (там дешевле, если прийти пораньше и не смотреть на чужие сумки), в дверь позвонили. Она открыла — и, конечно, на пороге стояла Алина. В одной руке — пакет, в другой — Маша, за спиной — Семён, а на лице — улыбка, которая пыталась быть дружелюбной, но получалась напряжённой.
— Ларис Семёновна, здравствуйте! — сказала Алина слишком бодро. — Нам надо… буквально на пару часов. У Антона срочная работа, а мне… мне тоже надо.
Лариса Семёновна посмотрела на детей, потом на пакет. Из пакета торчал батон и пачка макарон. Макароны были не самые дешёвые, но и не те, что развариваются в кашу. «Серьёзная взятка», — подумала она.
— А заранее договориться нельзя было? — спросила она, не повышая голоса.
Алина замялась:
— Ну так получилось… Вы же дома.
«Я дома» — это тоже диагноз. Для некоторых людей «дома» значит «ничего не делает».
Лариса Семёновна отошла в сторону, пропуская их в прихожую, но не потому что сдалась, а потому что знала: сейчас будет разговор, который лучше вести не на площадке.
— Хорошо, — сказала она. — Но по правилам.
Алина напряглась:
— По… каким правилам?
Лариса Семёновна достала лист с прайсом и спокойно положила на тумбочку, как меню.
— Вот, — сказала она. — Выбирайте. Два часа — 100010001000 рублей. Плюс еда. Макароны — это мило, но дети макаронами одними не питаются.
Семён заглянул в лист и радостно сказал:
— О! Как в кафе!
Лариса Семёновна посмотрела на него и сдержала улыбку. «Вот. Даже ребёнок понял. А взрослые делают вид, что это оскорбление».
Алина побледнела:
— Вы серьёзно?
— Абсолютно, — сказала Лариса Семёновна.
— Но… это же… — Алина попыталась найти слова, но нашла только обиду. — Вы что, не любите детей?
Лариса Семёновна вдохнула. Внутри у неё поднялась волна раздражения — не на детей, нет. На эту вечную подмену понятий: если не бесплатно — значит, не любишь.
— Я люблю детей, — спокойно сказала она. — И именно поэтому я не хочу превращаться в нервную тень, которая потом срывается на них. Любовь — это когда честно. Я честно говорю: мне тяжело. Я не двадцать лет. И моё время чего-то стоит.
Семён тем временем уже стягивал куртку, а Маша пыталась открыть шкаф, где стояли бабушкины чашки.
Алина, сжав губы, достала телефон.
— Я сейчас Антону позвоню.
— Звоните, — сказала Лариса Семёновна и пошла на кухню ставить чайник. Потому что она знала: семейные переговоры лучше проходят на фоне кипящей воды. С чайником люди хотя бы не кричат так громко.
Алина говорила в прихожей шёпотом, но слышно было всё:
— Антон, она… да… да, прайс… да, прямо сейчас… нет, она не шутит… что делать?..
Через минуту Алина вошла на кухню с видом человека, который только что узнал, что бесплатные чудеса отменили.
— Антон говорит… — начала она.
— Антон может говорить что угодно, — перебила Лариса Семёновна. — Вопрос простой: вы оставляете детей по договорённости и оплачиваете, или вы ищете другой вариант.
Алина сидела молча. Потом вынула кошелёк и положила на стол тысячу. Купюра легла так аккуратно, будто ей было стыдно за свою миссию.
— Вот, — сказала Алина. — Только… пожалуйста… без этого… при детях.
— При детях я вообще не обсуждаю взрослые дела, — спокойно ответила Лариса Семёновна. — Я не устраиваю спектакль. Я просто устанавливаю границы. А границы, как забор на даче: пока не поставишь — все ходят, где хотят.
Алина ушла через десять минут. На прощание сказала сухое «спасибо», как будто заплатила не бабушке, а в кассе за коммунальные услуги.
Дети остались. И, надо сказать, они были нормальные дети. Шумные, требовательные, с вопросами уровня «а почему у тебя нет планшета» и «а можно я буду прыгать с дивана». Лариса Семёновна всё это выдерживала — потому что теперь у неё внутри была не обида, а ясное чувство: «Я не обязана изображать молодость».
Она сварила макароны, сделала котлеты из фарша, который ещё вчера купила по акции, достала солёные огурцы. Маша ела котлету руками, Семён требовал кетчуп. Лариса Семёновна поставила кетчуп и подумала: «Вот так и начинается цивилизация: сначала дети требуют соус, потом — отдельную комнату».
После еды она мыла посуду, а дети строили домик из подушек. На полу снова появился носок. Тот же или другой — это было уже неважно, это был символ.
Когда Алина вернулась за детьми ровно через два часа, она смотрела на Ларису Семёновну уже иначе. Не как на функцию. Как на человека, с которым придётся считаться.
— Мы забираем, — сказала Алина.
— Хорошо, — ответила Лариса Семёновна. — Детям я сделала ужин. Там котлеты остались, можете забрать, если хотите.
Алина помедлила, потом сказала:
— Спасибо. Мы возьмём. Антон поздно будет.
Она ушла, и Лариса Семёновна впервые за долгое время почувствовала, что вечер — её. Она села на диван, включила тихо телевизор и подумала, что справедливость иногда выглядит не как гром и молния, а как лист бумаги на тумбочке.
Но, конечно, на этом всё не закончилось.
Через месяц Антон и Алина попытались провернуть новую схему. Схема была старая, как мир: «мы вам переведём потом». «Потом» у молодых — это такая страна, где живут невозвращённые долги и обещания начать бегать по утрам.
Они оставили детей на четыре часа, Лариса Семёновна честно отработала, приготовила гречку, почитала Маше книжку, объяснила Семёну, что нельзя лезть в розетку даже ради научного интереса. А вечером Антон сказал:
— Мам, мы переведём завтра. У нас сейчас на карте… ну… не очень.
Лариса Семёновна кивнула и ничего не сказала. Она уже знала: если начать спорить, начнутся рассказы про ипотеку, усталость и «ты же понимаешь».
На следующий день денег не было. И через день — тоже.
На третий день Лариса Семёновна позвонила сама.
— Антон, напоминаю про оплату.
Антон вздохнул так, будто это не он должен, а ему должны покой.
— Мам, ну что ты как… — он замялся, подбирая слово, и не нашёл. — Ну ты же понимаешь, мы закрутились.
— Я тоже закрутилась, — спокойно сказала она. — Вокруг своей коммуналки и аптечных чеков. Переведи сегодня.
Антон пообещал. И опять не перевёл.
И вот тогда у Ларисы Семёновны внутри щёлкнуло второй раз. Не больно. Скорее — окончательно.
В следующую субботу Алина позвонила:
— Ларис Семёновна, мы можем привезти детей на пару часов? Нам надо в магазин и ещё кое-куда.
Лариса Семёновна посмотрела на календарь. У неё действительно не было особых планов. Она могла бы. Могла бы даже с удовольствием — внуки всё-таки, да и жизнь без детей иногда слишком тихая, как выключенный холодильник.
Но дело было не в возможности. Дело было в принципе.
— Нет, — спокойно сказала она.
Алина растерялась:
— Почему?
— Потому что вы не оплатили прошлый раз, — сказала Лариса Семёновна. — Когда рассчитаетесь — тогда поговорим.
— Да мы же… — начала Алина. — Мы же не отказываемся, просто…
— Просто вам удобно, — закончила Лариса Семёновна. — А мне неудобно быть бесплатной и терпеливой бесконечно.
Алина замолчала. Потом сухо сказала:
— Понятно.
После этого наступила тишина на две недели. Никто не звонил. Никто не просил. Никто не присылал детей «на минуточку». Лариса Семёновна жила спокойно: ходила в магазин, выбирала самые нормальные помидоры, ворчала на цены, готовила себе суп и котлеты, читала, иногда смотрела старые фильмы, где люди хотя бы заходили друг к другу с тортом, а не с просьбой «посиди срочно».
И всё бы ничего, но однажды вечером в дверь позвонили. На пороге стоял Антон. Один. Без привычной уверенности, без командного тона.
— Мам, можно? — тихо спросил он.
Лариса Семёновна молча отошла в сторону.
Антон прошёл на кухню, сел, посмотрел на стол, где лежали яблоки и чек из магазина. Чек был длинный, как список претензий к жизни.
— Мам, — начал Антон, — Алина обижается.
— Алина имеет право, — спокойно сказала Лариса Семёновна. — Я тоже имею.
Антон кивнул, будто это было неожиданное открытие.
— Мы не думали, что тебе так тяжело.
— Конечно, не думали, — сказала она. — Когда тебе удобно, ты вообще много о чём не думаешь.
Антон помолчал, потом вынул телефон и при ней перевёл деньги за прошлый раз. Перевод пришёл сразу, пикнул, как маленькое доказательство реальности.
— Вот, — сказал Антон. — Прости. Мы правда… перегнули.
Лариса Семёновна посмотрела на сына и почувствовала то, что чувствуют родители в такие моменты: одновременно жалость и злость, любовь и усталость. Сложная смесь, как салат на Новый год, который уже третий день стоит в холодильнике — вроде ещё вкусно, но лучше не думать, из чего сделано.
— Я не хочу с вами воевать, — сказала она. — Я хочу, чтобы меня уважали. Я не против помогать. Но не так, как вы привыкли.
Антон кивнул:
— Я понял.
— И ещё, — добавила Лариса Семёновна. — Если вы хотите, чтобы я сидела регулярно, давайте график. Не “ой, срочно”. А по дням. И без задержек.
Антон вздохнул:
— С графиком сложно. У нас всё плавает.
— Тогда вам нужна няня, — спокойно сказала Лариса Семёновна. — Няня для плавающего графика — самое то. А бабушка — это для жизни, для праздников, для “приехали в гости”, для пирогов и разговоров. Не для ваших дыр в расписании.
Антон посмотрел на неё так, будто впервые увидел. Не просто маму, которая всегда выручит, а женщину, у которой есть своё «нет».
— Мам, ты стала… жёсткая, — сказал он.
— Я стала честная, — ответила Лариса Семёновна. — Жёсткая я была бы, если бы начала читать нотации и устраивать сцены. А я просто выставила условия. Взрослые люди так делают.
Через пару дней Алина приехала с детьми — уже как в гости, а не как на сдачу. Привезла творог, фрукты, нормальный чай и даже упаковку хорошего порошка. Села на кухне, помогла нарезать салат и, как ни странно, сама начала разговор.
— Ларис Семёновна, — сказала она, не поднимая глаз, — я, наверное, правда… привыкла, что вы всегда… ну… выручаете.
Лариса Семёновна не стала добивать. Она понимала простую вещь: человеку легче признать ошибку, когда его не унижают в ответ.
— Привыкла, — кивнула она. — Это нормально. Только теперь привыкай по-другому.
Алина тихо усмехнулась:
— Я ещё Антону сказала: “твоя мама как в кино — вроде добрая, но если что, порядок наведёт”.
— В кино порядок наводят за полтора часа, — фыркнула Лариса Семёновна. — А в жизни порядок — это как ремонт: начал и уже не помнишь, зачем.
Дети ели макароны с сыром, смотрели мультики тихо, потому что бабушка один раз строго сказала «уши у меня не железные». Семён показал дневник, Маша принесла рисунок, где бабушка была похожа на облако в очках.
И вот сидит Лариса Семёновна на кухне, пьёт чай, слушает, как Алина рассказывает про работу и про то, что «всё дорожает, кошмар», и думает: «Ну вот. Можно же по-человечески. Не обязательно доводить до того, чтобы бабушка писала прайс как в парикмахерской».
Прайс, кстати, так и лежал на тумбочке. Не как угроза. Как напоминание. Как табличка «осторожно, свежая краска» — не для красоты, а чтобы люди не лезли руками куда не надо.
А потом случился ещё один момент, после которого Лариса Семёновна окончательно поняла: она всё сделала правильно.
Через пару месяцев у Алины на работе начались проблемы, Антон стал задерживаться, деньги стали утекать, как вода через плохой кран. И однажды Алина сама сказала:
— Ларис Семёновна, мы в этом месяце не сможем часто просить вас. У нас туго. Мы лучше няню на пару раз возьмём, а к вам будем приезжать в выходной, просто в гости. Чтобы вы не уставали.
Лариса Семёновна чуть не подавилась чаем. Не от неожиданности даже — от того, что взрослая мысль наконец-то прозвучала вслух.
— Вот это разговор, — сказала она. — Вот это я понимаю.
Алина улыбнулась. Уже без натуги.
Внуки подросли. Семён перестал считать бабушкин дом «местом, где всё должно быть», а начал считать «местом, где спокойно». Маша научилась спрашивать разрешение, прежде чем лезть в шкафы. Конечно, не всегда — она же ребёнок, а не дипломат. Но прогресс был.
Лариса Семёновна продолжала иногда сидеть с ними за деньги, иногда — просто так, когда сама хотела. Она даже ловила себя на мысли, что деньги в этой схеме не про жадность. Деньги — это про уважение и ясность. Когда ясно, кто за что отвечает, люди меньше обижаются и меньше манипулируют.
И, что самое смешное, отношения в семье стали спокойнее. Антон перестал звонить в стиле «мы уже у подъезда», Алина перестала обижаться на слово «нет», дети перестали воспринимать бабушку как круглосуточный аттракцион.
А прайс… прайс Лариса Семёновна однажды убрала в ящик. Не потому что передумала. А потому что он своё отработал.
Она посмотрела на себя в зеркало, поправила волосы и подумала: «Любовь — это не когда ты всех спасаешь. Любовь — это когда ты живёшь так, чтобы тебя не приходилось спасать потом».
И пошла жарить… нет, не то. Пошла делать котлеты. Потому что в жизни, как ни крути, любые семейные переговоры лучше всего идут под запах домашней еды и под стук ложки о чашку. А всё остальное — приложится. Если, конечно, вовремя выставить свой прайс. Хотя бы в голове...