Всё началось с супа.
С обычного свекольного борща, который я варила по рецепту своей бабушки — с говядиной на кости, с кислинкой квашеной капусты, с ароматом свежего укропа. Я потратила на него три часа в воскресенье, пока Максим смотрел футбол, а его мать Валентина Петровна сидела на кухне, «составляя мне компанию».
— Света, милая, — протянула она, пробуя борщ ложечкой прямо из кастрюли, — ты не обижайся, конечно, но как-то жидковато получилось. И недосолено и кисло одновременно. У меня Максим привык к более наваристому. И свёклы маловато — цвет какой-то бледный.
Я сглотнула то, что хотела сказать, и выдавила улыбку:
— Хорошо, Валентина Петровна, учту в следующий раз.
Но «следующий раз» не заставил себя ждать. В среду я приготовила жаркое с картошкой — любимое блюдо Максима. Свекровь, которая теперь приезжала к нам чуть ли не каждый день «проведать сыночка», скривилась после первого же куска:
— Света, душенька, ты же знаешь, что жареное — это очень вредно? Особенно для мужского здоровья. Я всегда Максиму готовила на пару. И мясо жестковатое — надо было дольше тушить.
Максим молча ел, не вступаясь за меня. Это задевало больше всего.
Потом была курица в сливочном соусе («слишком жирно»), рыбный суп («костлявая рыба, нужно было выбрать другую), овощное рагу («пресное, совсем без вкуса»), паста с морепродуктами («зачем такие изыски? Максим любит простую еду»).
Каждый вечер я стояла у плиты, стараясь, экспериментируя, вкладывая душу — и каждый вечер получала очередную порцию критики. Валентина Петровна словно поставила себе целью найти изъян в каждом моём блюде.
— Мам, вкусно же, — иногда робко вступался Максим.
— Ты, сынок, просто не избалован хорошей кухней, — отвечала она. — Вот я тебе завтра принесу свои котлеты — тогда поймёшь разницу.
И приносила. Свои котлеты на пару весьма странной консистенции. Свои супы, в которых плавали огромные куски неразваренного лука. Свою гречку, пресную до невозможности.
Но Максим ел. Ел и хвалил. «Как в детстве», «мамины фирменные», «никто так не приготовит».
А я стояла рядом и чувствовала, как внутри что-то медленно закипает.
Переломный момент наступил в пятницу, через месяц после начала этой кулинарной войны.
Я приготовила утку с яблоками. Это было сложное блюдо — я мариновала птицу с вечера, подбирала специи, следила за температурой в духовке. Утка получилась идеальной: румяная корочка, нежное мясо, карамелизованные яблоки.
Валентина Петровна приехала к ужину без предупреждения — «была рядом, решила заглянуть». Села за стол, попробовала утку и поморщилась так, словно съела что-то протухшее:
— Света, ну это же просто ужас какой-то! Утка сухая, яблоки кислые, и вообще — это же жир сплошной! Ты хочешь, чтобы у Максима холестерин поднялся? Ему нужно здоровое питание, а не эти твои кулинарные эксперименты!
Я встала из-за стола, молча собрала все тарелки — свою, Максима, свекрови — и отнесла их на кухню. Вылила содержимое в мусорное ведро. Достала утку из духовки и — тоже туда.
— Света, ты что делаешь? — изумлённо спросил Максим, появляясь в дверях кухни.
— Избавляюсь от вредной еды, — спокойно ответила я. — Твоя мама права. Зачем травить семью?
Я вымыла руки, сняла фартук и повесила его на крючок. Аккуратно. Навсегда.
— С этого момента, — сказала я, глядя Максиму в глаза, — я готовлю только на себя. Хочешь есть мамину стряпню — пожалуйста. Хочешь сам готовить — кухня свободна. Хочешь заказывать — на здоровье. Но я больше не буду стоять у плиты, чтобы потом слушать, как всё невкусно, недосолено и вредно.
— Света, ты серьёзно? — он попытался обнять меня, но я отстранилась.
— Абсолютно.
Валентина Петровна в тот вечер уехала со скандалом, причитая, что «молодёжь совсем распоясалась» и «невестки теперь не уважают старших». Максим пытался уговорить меня «не принимать близко к сердцу», говорил, что «мама просто беспокоится», «она не со зла».
Но я была непреклонна.
На следующее утро я встала, как обычно, в семь. Сварила себе кофе в турке — крепкий, ароматный, с кардамоном. Достала из шкафа пачку песочного печенья, которое покупала вчера, и позавтракала, листая новости в телефоне.
Максим зашёл на кухню через полчаса, сонный и растрёпанный.
— А что на завтрак? — спросил он, заглядывая в холодильник.
— Кофе и печенье, — ответила я, не отрываясь от экрана. — Помогай себе сам.
— Света, ну брось...
— Я не брошу, Макс. Твоя мать считает, что я готовлю отвратительно. Поэтому теперь я готовлю только для себя. Тебе придётся как-то решать вопрос с питанием самостоятельно.
Он открыл было рот, но, видимо, увидев выражение моего лица, передумал спорить. Налил себе кофе из моей турки, взял печенье и ушёл в комнату.
В воскресенье я готовила обед. На одну персону. Суп с чечевицей и овощами, куриную грудку в имбирном соусе, салат из свежих томатов с моцареллой. Аккуратно разложила всё по контейнерам — на понедельник и вторник.
Максим сидел в гостиной и делал вид, что читает. Но я видела, как он то и дело поглядывает в сторону кухни, принюхиваясь к ароматам.
— Ты будешь обедать? — спросил он, когда я села за стол.
— Буду. А ты?
— Я... я думал, может, ты...
— Нет, Макс. Я приготовила на себя. Ты можешь позвонить маме — она с радостью тебя накормит своей полезной стряпнёй на пару.
Он вышел из-за стола и захлопнул дверь в спальню. А я спокойно доела свой обед, наслаждаясь каждым кусочком.
Первую неделю Максим питался доставкой — пицца, бургеры, суши. Он старательно делал вид, что его всё устраивает, но я видела, как он смотрит на мои контейнеры, которые я по утрам аккуратно складывала в сумку.
На вторую неделю приехала Валентина Петровна. С кастрюлей гречневой каши и пластиковым судком котлет.
— Сыночек, я не могу смотреть, как ты питаешься всякой гадостью, — причитала она, расставляя свою еду на столе. — Вот, ешь. Это полезно и натурально.
Максим обречённо принялся за котлеты. Я в это время ужинала на кухне — запечённой сёмгой с овощами и киноа. Запах доносился в гостиную, и я видела, как Максим всё чаще отрывался от своей тарелки, глядя в сторону кухни.
— Что-то не так? — спросила Валентина Петровна.
— Нет, мам, всё отлично, — пробормотал он, но доел с явным трудом.
Свекровь начала приезжать через день. Каждый раз с новыми блюдами — тушёными овощами, паровыми тефтелями, рисовой кашей. Максим худел на глазах — не от голода, а от отсутствия удовольствия от еды.
А я процветала. Я готовила себе то, что хотела — эксперименты с азиатской кухней, итальянские пасты, французские рататуи. Я покупала дорогие сыры, хороший шоколад, свежие морепродукты. Тратила на себя одну то, что раньше уходило на продукты для всей семьи.
По утрам я пила свой кофе с печеньем или круассаном, который приносила из пекарни по пути с пробежки. Обеды уносила на работу — мои коллеги завидовали, когда я доставала свои контейнеры. Вечером заезжала в магазин и покупала что-нибудь для быстрого салата — руккола с грушей и голубым сыром, цезарь с креветками, греческий с оливками и фетой.
Максим угрюмо жевал мамины паровые котлеты и смотрел на мою тарелку с таким видом, что мне было почти жаль его. Почти.
— Света, — сказал он однажды вечером, когда я нарезала себе салат из авокадо с лососем, — может, хватит уже? Мама больше не будет критиковать. Я поговорю с ней.
— Макс, она уже месяц ездит сюда и готовит тебе. Зачем что-то менять? Тебе же нравится.
— Не нравится, — признался он. — Я уже не могу смотреть на эти котлеты. И каша у неё всегда отвратительная. И овощи разваренные до состояния пюре.
— Тогда готовь себе сам, — я пожала плечами. — Продукты в холодильнике есть.
Он попробовал. В среду пожарил себе яичницу — пережарил. В четверг сварил пельмени — они слиплись в один комок. В пятницу заказал пиццу и получил от мамы гневную отповедь по телефону о вреде фастфуда.
А в понедельник случилось то, что окончательно всё изменило.
Я, как обычно, взяла с собой обед — в этот раз это была паста с белыми грибами и трюфельным маслом. Аромат был божественный — я готовила её вчера вечером, и Максим тогда целый час ходил по квартире, как голодный волк.
В обеденный перерыв я устроилась в переговорной — у нас была традиция обедать там небольшой компанией, чтобы отвлечься от рабочей суеты. Только я открыла контейнер, как в дверь постучали.
Максим.
Он стоял с виноватым лицом, держа в руках пустой пластиковый судок.
— Привет, — сказал он. — Я... я проезжал мимо. Подумал, может, ты поделишься? У мамы сегодня снова эти котлеты, и я... я просто не могу.
Мои коллеги переглянулись и тактично вышли из переговорной, оставив нас одних.
Я посмотрела на мужа — на его усталое лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как он похудел за эти недели. Почувствовала укол жалости. Но вспомнила все те вечера, когда стояла у плиты, стараясь изо всех сил, а потом слушала критику. Вспомнила, как он молчал, когда его мать в очередной раз называла мою еду невкусной и вредной.
— Если твоей маме не нравится моя стряпня, то пусть она тебе и готовит, — сказала я, забирая у него пустой контейнер. — Приятного аппетита, Макс.
Я закрыла свой контейнер, сложила его в сумку и вышла из переговорной.
Максим не звонил остаток дня. Не писал. Вечером пришёл домой поздно, молча поужинал остатками маминой еды и лёг спать.
А я заказала себе суши на дом и устроилась с бокалом вина перед телевизором, наслаждаясь тишиной и покоем.
Прорвало его через три дня.
Я вернулась с работы в пятницу — уставшая, но довольная. Сегодня мы закрыли крупный проект, и настроение было отличное. В планах был лёгкий ужин, ванна с пеной и новая книга.
Но вместо тихой квартиры я обнаружила на кухне... праздник.
На столе стояли цветы — огромный букет белых роз, мои любимые. Рядом — коробка из кондитерской, где делали те самые эклеры с фисташковым кремом, от которых я была без ума. И ещё одна коробка — большая, в фирменной упаковке.
Максим сидел за столом с таким виноватым и одновременно надеющимся лицом, что мне стало почти смешно.
— Что всё это значит? — спросила я, опуская сумку.
— Прости, — выдохнул он. — Прости меня, Света. Я был полным идиотом.
Он встал, подошёл ко мне, взял за руки.
— Я должен был защищать тебя. С самого начала. Когда мама начала критиковать твою еду, я должен был её остановить. Сказать, что мне нравится всё, что ты готовишь. Что твой борщ — лучший на свете. Что твоя утка с яблоками была шедевром. Что я не хочу никакой еды на пару, потому что она напоминает больничную диету.
Я молчала, слушая.
— Я думал, что это просто мелочь. Что мама скоро успокоится. Что ты не обращаешь внимания. Но это была не мелочь. Это было неуважение к тебе, к твоему труду, к твоей заботе. И я позволил этому продолжаться.
Он сжал мои руки сильнее.
— Последние недели были адом. Я понял, как много значила для меня твоя еда. Не просто как питание — а как проявление любви. Каждый ужин, который ты готовила, был способом сказать, что тебе не всё равно. А я это не ценил.
— Максим...
— Подожди, дай договорю, — он замялся. — Я поговорил с мамой. Серьёзно поговорил. Сказал, что больше не потерплю её вмешательства в нашу жизнь. Что она может приезжать в гости, но без своих кастрюль и комментариев. Что если ей не нравится, как ты готовишь, она может просто не есть. Но критиковать — нельзя.
— И что она сказала?
— Сначала обиделась. Потом разозлилась. Потом расплакалась и сказала, что я неблагодарный сын. А потом... потом призналась, что просто боялась потерять меня.
Я вздохнула. В глубине души я это понимала. Но понимание не делало ситуацию легче.
— Мы договорились, что она будет приезжать не чаще раза в неделю. На чай. Без кастрюль. И я пообещал, что мы будем навещать её почаще — вместе с тобой.
Он указал на большую коробку на столе.
— Открой.
Я осторожно сняла крышку — и ахнула.
Внутри лежал набор немецкой посуды — тот самый, о котором я мечтала уже год. Кастрюли, сковороды, сотейники — всё из высококачественной нержавеющей стали, с толстым дном и эргономичными ручками. Я видела этот набор в магазине, считала, пересчитывала, но никак не могла решиться потратить такую сумму.
— Макс, это же безумно дорого...
— Ты стоишь этого, — он обнял меня. — Ты стоишь этого и даже большего. Прости меня, пожалуйста. Я буду лучше. Я обещаю.
Я стояла, прижавшись к его груди, и чувствовала, как тает лёд внутри. Он был искренен — я это знала. И он действительно понял свою ошибку.
— Если ты вернёшься к плите, — прошептал он, — я обещаю, что буду хвалить каждое блюдо. Даже если оно вдруг и правда окажется пересоленным. И я буду защищать тебя от любых комментариев — откуда бы они ни исходили.
Я подняла голову и посмотрела ему в глаза.
— Мне не нужна лесть, Макс. Мне нужно уважение. К моему времени, к моим усилиям, к моей заботе.
— Я понял. Теперь понял.
Я вздохнула и улыбнулась — впервые за несколько недель.
— Тогда ладно. Я прощаю тебя. Но учти — это последнее предупреждение.
— Последнее, — кивнул он. — Обещаю.
Мы съели эклеры, выпили чаю. А потом я достала свою новую кастрюлю из набора и сварила то, что Максим любил больше всего на свете — мой борщ по бабушкиному рецепту.
С говядиной. С кислинкой квашеной капусты. С ароматом свежего укропа.
Борщ был готов уже поздно, но Максим съел две тарелки и попросил добавки, приговаривая, что это лучший борщ в его жизни.
А я смотрела на него и думала, что иногда нужно перестать отдавать, чтобы тебя начали ценить. Что любовь — это не только забота, но и взаимность. И что настоящее уважение начинается тогда, когда человек готов признать ошибку и измениться.
В следующее воскресенье Валентина Петровна приехала на чай. Без кастрюль. Она попробовала мой пирог с вишней и сказала: «Неплохо, Света. Очень даже неплохо».
Это было не комплиментом — но это было началом.
А Максим, сидевший рядом, взял меня за руку под столом и благодарно сжал.
И я поняла, что мы справимся. Вместе.