Утро у подножия Стеклянной горы никогда не наступало внезапно. Рассвет здесь был похож на медленное пробуждение огромного, мудрого зверя, дремавшего в объятиях вечности. Сначала серые, призрачные сумерки неслышно просачивались сквозь густой, мшистый ельник, делая стволы деревьев похожими на колонны древнего, забытого богами храма. Затем острые вершины скал, щедро усыпанные кварцевой крошкой, вспыхивали холодным, почти неземным розовым огнем, отражая первые робкие лучи. И лишь потом солнце, лениво и величественно перевалив через хребет, заливало долину густым золотистым светом, разгоняя ночные тени по оврагам. В этот час воздух был особенно плотен и ароматен. Он пах прелой хвоей, мокрым мхом, ледяной водой из горного ручья и сладковатым дымком, который уже начинал тонкой струйкой подниматься из трубы небольшой, но крепко сбитой избы, словно соединяя земной быт с небесным сводом.
Михаил Степанович, полноправный хозяин этого уединенного таежного жилища, стоял на высоком крыльце, опираясь обеими руками на отполированный годами посох, вырезанный из узловатого корня можжевельника. Ему было семьдесят лет, но старость не согнула его, не пригнула к земле, а скорее высушила, убрала все лишнее, сделав похожим на корень старого кедра — жилистого, крепкого, намертво сросшегося с каменистой почвой. Его борода, белая как полярный лунь, аккуратно лежала на груди, а глаза, выцветшие от времени и постоянного созерцания далеких горизонтов, смотрели на мир с тем глубоким спокойствием, которое дается человеку лишь после долгих лет внутренней тишины и одиночества. Он был одет в простую льняную рубаху, подпоясанную витым шерстяным шнуром, и штаны из грубого домотканого полотна, заправленные в мягкие, разношенные кожаные ичиги, сшитые по старинному образцу.
Бывший геолог, исходивший с тяжелым рюкзаком и молотком половину Сибири, он знал истинную цену камню и цену человеческому слову. Когда-то, в той, прошлой, шумной жизни, у него были квартальные отчеты, перспективные планы, открытия месторождений, жаркие научные споры в прокуренных кабинетах. Была жена, Анна, чей смех звучал для него звонче и радостнее любого горного ручья. Но Анны не стало много лет назад, болезнь забрала ее быстро и безжалостно, оставив в душе зияющую пустоту. Дети выросли, оперились и разлетелись по большим, сверкающим огнями городам, присылая отцу лишь редкие, короткие весточки, полные суеты, жалоб на нехватку времени и непонятных ему, мелочных забот. Михаил Степанович не убегал от мира, не прятался от людей, он просто вернулся домой. Сюда, к Стеклянной горе, которую местные манси считали священной и запретной, а советские геологи — бесперспективной, хотя и любопытной с точки зрения минералогии. Здесь он принял веру предков, староверие, но не как сухой набор строгих догматов, а как единственный верный путь к чистоте — чистоте помыслов, быта и, главное, души.
— Ну, здравствуй, Хозяин, — тихо, почти шепотом проговорил он, обращаясь не к кому-то видимому, а к самой горе, к дремучему лесу, к огромному пространству вокруг, которое он чувствовал кожей.
Лес ответил ему приветственным шумом ветра в кронах вековых кедров. Это был добрый знак, обещание спокойного дня. Михаил неспешно спустился со скрипучих ступеней крыльца и направился по протоптанной тропинке к ручью, чтобы набрать воды для утреннего чая. Вода здесь была особая — «живая», как он её с любовью называл. Холодная настолько, что мгновенно ломило зубы, она имела неповторимый сладковатый привкус талого снега, хвои и кварца. Набрав полное ведро и поставив его на плоский камень, он заметил едва уловимое движение в густых кустах жимолости. Ветки чуть дрогнули, стряхивая росу, и на большой валун, покрытый серым лишайником, абсолютно бесшумно, словно тень, выскочила крупная рысь.
Это была Пятнышко. Два года назад Михаил нашел её в глубоком, сыром распадке — тощую, обессиленную, с перебитой задней лапой, попавшую в старый, ржавый, забытый каким-то браконьером капкан. Он выхаживал её три долгих месяца, кормил с рук теплым молоком и свежим мясом, лечил настоями трав и старинными заговорами, которые сами собой всплывали в памяти из далеких детских рассказов бабушки. Рысь выжила, окрепла, шерсть её заблестела, но в дикий лес уходить насовсем она не стала. Она поселилась неподалеку, в скальных расщелинах, став невидимым, но верным стражем его скита. Зверь и человек заключили негласный, но нерушимый договор: они не мешали друг другу жить, но всегда были рядом, чувствуя присутствие друг друга. Сейчас Пятнышко сидела грациозно, аккуратно обернув мощные лапы коротким хвостом, и смотрела на старика своими янтарными, пронзительными глазами с вертикальными зрачками. Её чуткие уши с черными кисточками ловили каждый шорох просыпающегося леса.
— И тебе доброго утра, матушка, — улыбнулся в усы Михаил, медленно доставая из кармана кусочек сушеной рыбы, который всегда носил с собой для такого случая. Он осторожно положил угощение на плоский камень, чуть поодаль от себя. Рысь не шелохнулась, сохраняя царственное спокойствие, пока он не отошел на несколько шагов, и лишь потом мягко, пружинисто спрыгнула, приняв дар.
День обещал быть ясным, солнечным и спокойным, наполненным привычными, размеренными трудами: нужно было прополоть грядки с репой и сладкой морковью, собрать зверобой, который как раз набрал целебную силу на южном, прогретом солнцем склоне, и наколоть березовых дров для бани. Но покой этот был хрупким, ненадежным. Михаил чувствовал это всем своим существом, каждой клеточкой тела. Уже неделю в долине стояла какая-то тревожная, звенящая тишина, звери уходили глубже в непролазную чащу, птицы пели реже и тише. Гора молчала, но это было тяжелое, давящее молчание перед страшной бурей.
И буря пришла. Но не с громом небесным, не с ливнем, а с тяжелым, утробным рокотом земным. Около полудня, когда Михаил подвязывал разросшийся горох, жаркий воздух вдруг дрогнул от низкого, нарастающего гула моторов. Пятнышко, безмятежно дремавшая на теплой крыше сарая, мгновенно растворилась в воздухе, исчезнув в лесу. Михаил выпрямился, медленно отряхнул черную землю с узловатых рук и посмотрел на старую дорогу, которая давно заросла подорожником и использовалась последние годы разве что лосями да медведями.
Из-за крутого поворота, безжалостно ломая молодой подлесок и оставляя глубокие, черные колеи в мягкой лесной почве, выполз огромный гусеничный вездеход, похожий на железного монстра. За ним, надрывно ревя, полз тяжелый грузовик «Урал» с буровой установкой на платформе. Машины рычали, изрыгая клубы сизого, вонючего дыма, чуждого и едкого для этих девственных мест. Они остановились прямо на цветущей поляне у ручья, всего в каких-то ста метрах от избы Михаила, сминая колесами ромашки и иван-чай. Двигатели наконец заглохли, и наступившая после этого тишина показалась неестественной, оглушающей, словно природа затаила дыхание в ужасе.
Из высокой кабины вездехода легко выпрыгнул на землю молодой мужчина, лет тридцати пяти. Высокий, подтянутый, спортивный, одетый в дорогой импортный камуфляж и зеркальные темные очки. Это был Игорь. Он огляделся по-хозяйски, уперев руки в бока, оценивая местность, и что-то громко, отрывисто сказал своему спутнику, мужчине постарше, с уставшим, обветренным лицом и потертым геологическим молотком за поясом.
Михаил Степанович не спеша подошел к своей покосившейся калитке. Он не чувствовал страха, только глубокую, щемящую печаль. Люди пришли не в гости, не за советом и не за помощью. Они пришли брать. Брать нагло и без спроса.
— День добрый, отец! — зычно крикнул Игорь, заметив старика. Голос у него был поставленный, громкий, привыкший командовать и перекрикивать шум офисов или строек. — Живешь тут? Красота! Дикость! Ну, принимай соседей. Мы тут надолго обосновываемся.
Михаил вышел за ограду, опираясь на посох.
— И вам здравия, — ответил он спокойно, с достоинством. — Места здесь тихие, заповедные, гости редкие. С чем пожаловали в такую даль?
— С прогрессом, дед, с прогрессом! — Игорь подошел ближе, широким жестом протягивая руку, но Михаил лишь вежливо, сдержанно поклонился, не ответив на рукопожатие. Игорь ничуть не смутился, ухмыльнулся и убрал руку в карман брюк. — Геологоразведка. Будем смотреть, что твоя гора внутри прячет. Документы все есть, лицензия, подписи — все официально, комар носа не подточит.
Подошел второй мужчина. Это был Алексей. Он выглядел совсем иначе: в его серых глазах не было того хищного, азартного блеска, что у Игоря. Скорее, там читалась усталость и профессиональное безразличие человека, который просто делает свою работу, не задавая лишних вопросов совести.
— Михаил Степанович, — представился отшельник, глядя прямо в глаза пришельцам. — А гора эта ничего не прячет. Она сама по себе сокровище. Стеклянной её зовут не зря. Хрупкая она, как хрусталь.
— Вот и проверим её на прочность, — усмехнулся Игорь, закуривая сигарету и бросая спичку в траву. — Кварц — это хорошо, красиво, а вот то, что в жилах под ним лежит… Золотишко, отец. Говорят, богато тут. Так что ты нам не мешай, сиди тихо, мы тебе не помешаем. Может, даже дорогу тебе грейдером подсыплем, а то живешь как медведь в берлоге, цивилизации не видишь.
Рабочие начали шумно разгружать тяжелое оборудование. Стучало железо, слышалась грубая речь, пересыпанная матом, кто-то включил на полную громкость примитивную музыку, от которой вяли уши. Заповедный мир рушился на глазах. Михаил с болью видел, как под огромными колесами грузовика погибает редкий куст цветущего багульника, как мутнеет кристальная вода в ручье, куда водитель, не задумываясь, начал сливать остатки солярки из канистры.
— Нельзя здесь копать, — твердо, с металлом в голосе сказал Михаил, перекрывая шум. — Здесь исток. Вода отсюда всю долину питает, до самой большой реки. Нарушите жилу — уйдет вода, умрет лес, звери уйдут. И Дух горы не простит такого надругательства.
Игорь расхохотался, запрокинув голову.
— Дух? Леший, что ли? Дед, очнись, на дворе двадцать первый век! Спутники, интернет, нанотехнологии, искусственный интеллект! А ты мне про леших и кикимор сказки рассказываешь. Отойди, не стой под стрелой, задавит.
Алексей, молчавший до этого и внимательно осматривавший окрестности, вдруг посмотрел на Михаила с интересом.
— Вы ведь тоже геолог? — спросил он неожиданно мягко. — Я вижу, как вы на породу смотрите, как стоите. И образцы у вас на крыльце лежат… Пирит, халькопирит, друзы кварца… Профессиональная коллекция.
— Был, — коротко ответил Михаил. — В другой жизни. Потому и говорю вам как специалист: не трогайте. Здесь структура сложная, карстовая, пустоты везде. Ошибка будет стоить слишком дорого.
— Ладно, лекцию закончили, профессора, — грубо оборвал Игорь. — Алексеич, давай, размечай точки бурения. Время — деньги. Начинаем с восточного склона, там выход породы самый перспективный.
Михаил, поняв, что слова здесь бессильны, развернулся и вернулся в избу. Он понимал, что спорить сейчас бесполезно. Алчность глуха к доводам разума, она слышит только звон монет. Но он знал и другое: Стеклянная гора живая, и она умеет защищаться. Вечером, когда шум немного утих, а над лагерем старателей повис тяжелый запах жареной тушенки, Михаил зажег лампаду перед потемневшими старинными иконами в красном углу. Он молился долго и истово, но не о наказании для пришельцев, а о вразумлении их заблудших душ.
Ночью, когда полная луна осветила зубцы скал призрачным светом, Михаил вышел на крыльцо. Ему не спалось, сердце щемило от предчувствия беды. Вдруг он заметил у догорающего костра старателей странную, неподвижную фигуру. Это был не рабочий в спецовке и не охранник в камуфляже. Человек сидел ссутулившись, в какой-то ветхой, старинной одежде, похожей на зипун или армяк. Михаил моргнул, думая, что это игра теней от углей, но фигура не исчезла. Старик тихо, стараясь не скрипнуть половицей, спустился и подошел к границе света и тени. Незнакомец медленно повернул голову. Лицо его было скрыто глубоким капюшоном, но глаза светились в темноте мудростью и какой-то детской, озорной хитрецой.
— Ищут желтый блеск, а найдут черную пустоту, — прошелестел голос, похожий на шелест сухой осенней листвы под ногами. — Скажи им, Михаил: ключ от горы не в железе, а в слезе. В слезе, что камень точит веками.
Михаил хотел спросить, кто он, откуда пришел, но на секунду отвлекся на резкий хруст сухой ветки — это Пятнышко прошла рядом, обходя владения. Когда он снова посмотрел на костер, незнакомца уже не было. Лишь на плоском камне, где сидел странный гость, лежал небольшой предмет, отражающий лунный свет. Михаил подошел, наклонился и поднял его. Это был идеально прозрачный, крупный кристалл горного хрусталя, формой напоминающий застывшую слезу великана. Он был удивительно теплым на ощупь, словно живым.
— Знак, — прошептал Михаил, сжимая кристалл в ладони. — Хозяин Горы гневается, но дает последний шанс.
На следующее утро начались странности. У мощной, совершенно новой, немецкой буровой установки внезапно лопнул толстый гидравлический шланг, хотя давления еще толком не давали. Маслянистая жидкость залила всю площадку, работа встала на полдня. Механики ругались, разводили руками, не понимая причины поломки на ровном месте. Потом у вездехода оказались проколоты сразу два огромных колеса, причем не гвоздями, а острыми, как бритва, осколками кремня, которых на этой дороге отродясь не было.
Игорь бесился, метался по лагерю как раненый зверь. Он кричал на рабочих, штрафовал их, обвинял в халатности и саботаже, злобно косился на избу Михаила.
— Это твой дед вредит! — орал он Алексею, брызгая слюной. — Партизанит старый! Я полицию вызову, я его засужу!
— Да брось ты, Игорь, — вяло отмахивался Алексей, изучая карту пород. — Дед из избы не выходил, я видел, я сам полночи не спал. И колеса пропороть — там сила нужна нечеловеческая, резина в палец толщиной, армированная. Это случайность. Порода здесь острая, агрессивная.
В тот же день, ближе к обеду, к избушке Михаила, пыхтя и чихая, подъехал старенький, видавший виды УАЗик-«буханка». Из него вышла женщина лет тридцати пяти, с большим туристическим рюкзаком за плечами и пухлой папкой в руках. Она была одета просто, по-походному: штормовка, джинсы, волосы собраны в практичный хвост. Лицо у нее было открытое, приятное, с умными, живыми глазами, которые смотрели на мир с интересом.
— Здравствуйте! — звонко крикнула она, пытаясь перекричать шум ремонта техники в лагере. — Вы Михаил Степанович?
— Я, — ответил старик, выходя навстречу и вытирая руки полотенцем.
— Меня зовут Варя. Варвара Петровна. Я этнограф из областного университета. Мне в деревне, внизу, сказали, что вы живете здесь давно и знаете все местные легенды и предания. Я грант выиграла на изучение фольклора горнозаводской зоны. Можно мне с вами поговорить?
Михаил посмотрел на неё внимательно, испытывающе. В ней не было той хищной уверенности, что у Игоря. От неё веяло теплом, искренним интересом и уважением.
— Легенды — это не сказки, дочка, — сказал он наконец мягко. — Это память земли, зашифрованная в словах. Если слушать умеешь — заходи. Чай как раз поспел, с травами, с медом.
Варя оказалась на редкость благодарной слушательницей. Она не перебивала, быстро записывала в блокнот каждое слово, задавала умные, глубокие вопросы. Она не смеялась и не иронизировала, когда Михаил рассказывал о Хозяине Горы, о тропах, по которым ходят души предков, о том, что камни умеют говорить. Узнав о соседстве с золотоискателями, она нахмурилась, и лицо её стало строгим.
— Варварство какое, — вздохнула она, глядя в окно на лагерь. — Это же уникальный ландшафт, реликтовый лес. Я читала в старых отчетах, что здесь могут быть карстовые пещеры невероятной красоты, нетронутые человеком.
— Есть, — кивнул Михаил. — Но не для всех они открыты. Только для тех, кто с добром идет.
Варя решила остаться на несколько дней, разбив свою небольшую палатку неподалеку от избы Михаила (он предлагал ей горницу, но она постеснялась стеснять отшельника своим присутствием). Её появление удивительным образом смягчило напряженную обстановку. Вечером она набралась смелости и подошла к лагерю старателей. Алексей, увидев её, сначала удивился, потом отряхнул руки и пригласил к костру. Разговор завязался сам собой. Оказалось, что они учились в смежных вузах в одно время, у них даже нашлись общие знакомые профессора. Варя с увлечением рассказывала об истории этих мест, о том, что гора эта для местных вогулов и манси была храмом под открытым небом.
— Представляете, Алексей, — говорила она, и её глаза горели в теплом свете костра, — они верили, что внутри горы бьется живое сердце земли. И если его ранить, пробить кору, то кровь земли — вода — уйдет навсегда, оставив пустыню.
Алексей слушал её и ловил себя на неожиданной мысли, что давно не слышал ничего подобного. Его жизнь последние годы состояла из сухих смет, бесконечных отчетов, грязи вахтовых поселков и холодного одиночества разведенного мужчины. Варя будила в нем что-то давно забытое, похороненное под грузом быта — романтику первых студенческих экспедиций, когда он мечтал открывать тайны планеты, а не просто раскапывать недра ради денег.
— Красивая сказка, Варя, — грустно улыбнулся он, глядя на угли. — Но у нас план, сроки, обязательства. Игорь инвесторские деньги вложил, огромные суммы. Ему сердце земли до лампочки, ему прибыль нужна, отбивать кредиты надо.
— А вам? — тихо, глядя ему прямо в душу, спросила она. — Вам, Алексей, тоже только прибыль нужна? Вы ведь геолог, исследователь. Неужели вам не жаль разрушать такую красоту?
Алексей не ответил, отвел взгляд, но этот вопрос засел у него в голове острой занозой, не давая покоя.
Дни шли. Противостояние горы и людей нарастало с каждым часом. Техника ломалась всё чаще и всё серьезнее: горела проводка, клинили моторы, рвались тросы. Рабочие начали жаловаться на плохой сон, на кошмары: им казалось, что ночью кто-то огромный и тяжелый ходит вокруг палаток, вздыхает, плачет детским голосом. Один из бывалых бурильщиков, трясясь от страха, клялся, что видел полупрозрачного старика, который прошел сквозь закрытый железный борт грузовика. Игорь злился всё больше, он стал нервным, дерганым, лицо его осунулось.
Однажды Михаил пошел в лес за грибами, чтобы успокоить мысли. Он знал особое, тайное место, «Ухо Земли» — небольшой скрытый грот, где акустика была такой, что можно было слышать, как течет вода глубоко под землей. Он присел отдохнуть на теплом камне, закрыл глаза и приложил ладонь к шершавой скале. И вдруг реальность поплыла, растворилась.
Он не спал, но и не бодрствовал. Перед его внутренним взором развернулась яркая, живая картина далекого прошлого. Он увидел людей в старинных кафтанах, с пищалями — казаков-первопроходцев. Они стояли на том же самом месте, где сейчас был разбит лагерь Игоря. С ними был проводник-инородец, шаман. Проводник падал на колени, умолял их не трогать склон, говорил про Духа, про запрет. Но атаман лишь зло рассмеялся и отмахнулся, приказал копать. Как только железные лопаты вонзились в землю, с вершины сорвался не камень, а страшный поток грязи, льда и воды. Сель накрыл лагерь мгновенно, похоронив всех. Спасся только проводник, который знал, где встать. Михаил услышал голос, звучащий прямо в голове, гулкий и строгий: «Они искали золото, а нашли забвение. Вода не прощает жадности. История идет по кругу».
Видение рассеялось так же внезапно, как и пришло. Михаил открыл глаза. Сердце бешено колотилось в груди. Он понял: история повторяется. Если старатели пробьются буром к основной жиле, они нарушат хрупкое давление в огромном подземном озере. Вода вырвется, но не ручьем, а разрушительным потоком, который снесет и их технику, и его избу, и погубит все живое внизу по течению на многие километры. Нужно было действовать, и немедленно.
Вечером он позвал Варю к себе.
— Дочка, — сказал он серьезно, глядя на иконы. — Беда будет. Большая беда нависла. Мне было видение, предупреждение. Надо остановить их. Не силой — силой их не возьмешь, у них машины, железо. Правдой надо их взять. Чудом.
— Как, Михаил Степанович? Игорь никого не слушает, он как одержимый.
— Есть одно место. Древнее святилище. То самое сердце горы, о котором ты говорила. Я знаю, где тайный вход. Если они увидят... если Алексей увидит своими глазами, он поймет как специалист, как ученый. Он поймет, что разрушать это — преступление перед вечностью.
— Вы хотите отвести их в тайную пещеру? — удивилась Варя, всплеснув руками. — Но вы же говорили, что это великая тайна, что туда нельзя чужакам.
— Тайна, которая спасет жизнь, стоит того, чтобы быть раскрытой. Иди к ним. Зови Алексея. И Игоря зови, его тоже надо. Скажи, что я покажу им жилу. Самую богатую, какую свет не видывал. Пусть идут без оружия, с миром.
Варя, волнуясь, выполнила поручение. Игорь сначала воспринял это как капитуляцию упрямого старика.
— Ага! Сломался дед! Понял силу! Решил долю себе выторговать, хитрый лис! — торжествовал он, потирая руки.
Алексей был настроен скептически, но профессиональный интерес геолога пересилил недоверие.
— Пойдем, посмотрим. Вдруг он и правда знает старые выработки или выходы породы. Местные часто знают то, чего нет на картах.
Ранним утром странная процессия двинулась в гору. Впереди шел Михаил Степанович с посохом, уверенно ступая по камням, за ним, едва поспевая, шла Варя, потом Алексей и запыхавшийся Игорь, а замыкали шествие двое рабочих с мощными аккумуляторными фонарями и ломами. Пятнышко не отставала ни на шаг, скользя бесшумной тенью по скалам чуть выше тропы, наблюдая за людьми. Игорь нервно косился на крупную рысь, вздрагивая от каждого шороха.
— Чего она ходит за нами? Дикий зверь ведь, кинется еще.
— Она не дикая, она свободная, — ответил Михаил, не оборачиваясь и не замедляя шаг. — И она здесь хозяйка больше, чем мы все вместе взятые.
Они поднимались долго, петляя между замшелыми валунами, пролезая через узкие расщелины, карабкаясь по осыпям. Наконец, Михаил остановился у неприметной, узкой трещины в скале, густо заросшей диким виноградом и плющом.
— Здесь, — сказал он, раздвигая лианы посохом. — Входите с чистым сердцем. Иначе гора не выпустит, запутает тропы.
Они с трудом протиснулись внутрь. Сначала было темно и сыро, пахло известняком и вечностью, но потом лучи мощных фонарей выхватили из мрака своды огромного, куполообразного зала. Стены его состояли из чистейшего, полупрозрачного кварца и кальцита, они сверкали в свете фонарей мириадами искр, как бриллианты в короне. Но главное чудо ждало их впереди.
В центре пещеры, над идеально круглым, черным подземным озером с бирюзовой по краям водой, свисало невероятное природное образование. Это был гигантский сталактит, сросшийся с вековыми ледяными наплывами, образуя причудливую форму фантастического, исполинского цветка. Его лепестки были тонкими, прозрачными, как стекло, они преломляли свет, создавая вокруг радужное сияние. С кончиков «лепестков» ритмично, как пульс планеты, падали тяжелые капли воды в озеро, и звон этот разносился по пещере чистой, хрустальной музыкой. От «цветка» исходил холод, но он был не мертвым, могильным, а свежим, бодрящим, полным энергии.
— Ледяной цветок... — восхищенно выдохнула Варя, прижав руки к груди.
Даже циничный Игорь замолчал, пораженный величием и неземной красотой этого зрелища. Алексей медленно подошел к краю озера, светя фонарем в прозрачную глубину.
— Это же... — прошептал он потрясенно. — Это же реликтовый артезианский бассейн. Уникальная линза. Михаил Степанович, вы правы... Если мы начнем бурить снаружи, мы пробьем свод. Всё это рухнет. Вода уйдет в нижние горизонты, исчезнет, или, наоборот, затопит всё вокруг под чудовищным давлением.
— Истинно так, — кивнул старик, опираясь на посох. — Это фильтр, почка земли. Это сердце долины.
— Да плевать мне на воду! — вдруг взорвался Игорь, его голос сорвался на визг. Наваждение красоты спало с него, уступив место привычной, всепоглощающей жадности. Он подбежал к стене пещеры, тыча пальцем в камень. — Смотрите! Вон, в прожилках! Это же самородное золото! Высшей пробы!
Действительно, в кварцевой стене тускло поблескивали жирные золотые вкрапления. Их было немного, но для Игоря это был сигнал к атаке, красная тряпка.
— Мы богаты! — закричал он, и его голос ударил по сводам, многократно отражаясь эхом и нарушая вековую тишину. — Тут взрывать надо аккуратно, точечно, и мы всё достанем! К черту воду, золото здесь!
— Нет! — отчаянно крикнула Варя. — Ты уничтожишь пещеру! Это вандализм!
Игорь не слушал. Он вырвал тяжелый лом у растерянного рабочего и замахнулся на ближайший выступ, чтобы отбить богатый образец.
— Не смей! — Алексей бросился к нему, попытался перехватить его руку, но Игорь, обезумевший от близости богатства, грубо оттолкнул его.
И в этот самый момент, когда металл готов был со звоном ударить о священный камень, произошло необъяснимое. Сверху, через узкую, совершенно невидимую снизу расщелину в своде, в пещеру ударил тонкий, кинжальный луч солнечного света. Он упал прямо на Ледяной цветок. Кристаллы сработали как сложнейшая система природных призм. Свет вспыхнул ослепительно ярко, заполнив пещеру сиянием, от которого заболели глаза.
На стене, прямо перед замершим с ломом Игорем, возникла тень. Огромная, четкая, пугающая тень человека в капюшоне, с посохом в руке. Тень медленно подняла руку и указала на выход. В то же мгновение гора содрогнулась. Это было не землетрясение, а словно глубокий, тяжелый вздох самой земли. Каменный свод над входом заскрежетал, и несколько крупных камней с грохотом упали, перегородив путь назад, но оставив узкий, едва проходимый лаз.
Игорь в ужасе выронил лом. Он побледнел как полотно, губы затряслись, он попятился назад, спотыкаясь.
— Что это? Кто это? — лепетал он, глядя на грозную тень, которая не исчезала, хотя источник света не менялся.
Пятнышко, которая незаметно пробралась в пещеру вслед за людьми, вдруг издала низкий, утробный, грозный рык, от которого кровь стыла в жилах. Она стояла на выступе скалы, выгнув спину, и её глаза горели в темноте зеленым мистическим огнем.
Михаил Степанович шагнул вперед. Теперь он не казался дряхлым стариком. Его голос звучал властно и громко, заполняя все пространство пещеры.
— Гора дала тебе выбор, человек. Ты хотел взять силой то, что тебе не принадлежит. Ты поднял руку на святыню. Но Гора милосердна. Она не обрушила свод на твою пустую голову, она лишь предупредила. В следующий раз камни не промахнутся.
Игорь, трясущийся от животного страха, упал на колени прямо в грязь. Весь его лоск, вся наглость, вся уверенность «хозяина жизни» слетели, как шелуха. Перед лицом разбушевавшейся стихии, перед лицом древней, непостижимой тайны он почувствовал себя ничтожной песчинкой.
— Я... я не хотел... Я понял... — бормотал он, закрывая голову руками. — Не надо...
Алексей подошел к Игорю и жестко помог ему встать, встряхнув за плечи.
— Всё, Игорь. Хватит. Представление окончено. Мы уходим. Никакого золота здесь не будет. Я не подпишу ни одного акта на разработку, я не дам уничтожить это чудо. Это заповедная зона. Я лично подам рапорт в министерство, в прокуратуру, если ты не свернешь работы немедленно.
— Сворачиваем, — тихо, сломленно сказал Игорь. — Уходим. Только выведите отсюда. Я хочу домой.
Михаил подошел к Ледяному цветку, благоговейно коснулся воды рукой, умыл лицо и перекрестился. Тень на стене медленно растворилась, ушла в камень. Камни у входа, казавшиеся монолитными, на деле лежали так, что их можно было разобрать.
— Помогайте, мужики, — сказал старик притихшим рабочим.
Вместе они расчистили проход. Когда они вышли на поверхность, солнце стояло в зените, заливая мир радостным светом. Воздух казался особенно вкусным после спертой атмосферы подземелья. Мир казался обновленным. Игорь, щурясь от яркого света, посмотрел на Михаила с опаской и уважением.
— Прости, отец, — выдавил он с трудом. — Бес попутал. Жадность глаза застила.
— Бог простит, — ответил Михаил спокойно. — Главное, что ты сам понял, вовремя остановился. Золото, оно ведь душу тяжелит, к земле тянет, как гиря. А красота эта — она крылья дает, душу лечит.
Сборы лагеря заняли два дня. Игорь сдержал слово. Он был подавлен, молчалив, но в его действиях появилась какая-то новая осмысленность, глубина. Перед отъездом он подошел к Михаилу и молча оставил на крыльце большой новый ящик с дорогими инструментами, мощный генератор и весь запас продуктов.
— Тебе нужнее, отец, — сказал он и, махнув рукой, сел в вездеход, не оборачиваясь.
Алексей не уехал. Он написал заявление об увольнении прямо на капоте грузовика и отправил его с Игорем в город.
— Я остаюсь, — твердо сказал он Варе, глядя ей в глаза. — Ты говорила про грант? Про изучение местности? Вам ведь нужен опытный геолог-консультант, знающий горы?
Варя улыбнулась так светло и счастливо, что стало ясно: она ждала этого решения, надеялась на него всем сердцем.
— Нужен, — просто ответила она. — Очень нужен.
Прошел месяц. Долина преобразилась, залечила раны. Следы тяжелой гусеничной техники затянула молодая, сочная трава, летние дожди смыли черные масляные пятна. У избушки Михаила теперь было людно, но это была добрая, созидательная суета. Алексей и Варя обустроили во второй половине дома (которую Михаил с радостью отдал им, потеснившись) временную научную станцию. Они описывали флору, составляли подробную карту пещеры (не для туристов, а для науки, чтобы официально придать месту статус памятника природы и защитить его законом).
Алексей сильно изменился, помолодел. Исчезла угрюмость, разгладились глубокие морщины на лбу. Он целыми днями пропадал в горах, но теперь не с буром и динамитом, а с фотоаппаратом, компасом и блокнотом. Вечерами они все вместе пили душистый чай на веранде, слушая стрекот цикад. Михаил рассказывал старинные былины, Варя прилежно записывала, а Алексей дополнял их научными комментариями, которые удивительным образом не противоречили, а подтверждали древнюю мудрость предков.
Пятнышко тоже привыкла к новой, шумной компании. Она даже позволила Варе однажды погладить себя за ухом, что было высшей степенью доверия дикого зверя. А вскоре она привела к дому двух пушистых, неуклюжих котят с голубыми глазами. Они играли на зеленой полянке перед домом, смешно гоняясь за пестрыми бабочками, и это зрелище было для обитателей скита дороже любого золота мира.
В один из тихих вечеров, когда багровый закат окрасил Стеклянную гору в величественный пурпур, Михаил Степанович сидел на своем любимом месте у журчащего ручья. Он смотрел на воду, в которой уже отражались первые, робкие звезды. Ему было спокойно и легко на душе. Он не просто отстоял свой дом, свой маленький мир. Он сделал нечто большее — передал эстафету, нашел преемников. Он знал, твердо знал, что когда его не станет, когда он уйдет в свой последний поход, Варя и Алексей продолжат его дело. Они не дадут в обиду Гору, они сохранят священный источник для потомков.
Он вспомнил того таинственного странника у костра и едва заметно улыбнулся в бороду. Достал из кармана теплый кристалл-слезу, посмотрел на него в последний раз и осторожно положил его обратно в воду ручья, на дно, меж разноцветных камушков.
— Спасибо, — прошептал он одними губами. — Дар принят. Урок усвоен. Дар возвращен.
Вода тихо плеснула, сверкнув искрой, словно отвечая ему. Где-то в лесной вышине ухнул филин, приветствуя ночь. Жизнь продолжалась — чистая, вечная, неторопливая, как рост сталактита в таинственной глубине древней пещеры. И в этой жизни было место всему: и подвигу, и любви, и прощению, и надежде.
Михаил Степанович, кряхтя, поднялся с камня, поправил пояс и неспешно пошел к дому, где горел теплый, манящий свет в окнах, где слышался тихий, счастливый смех Вари и уверенный голос Алексея. Он шел домой, и впервые за много долгих лет он чувствовал себя не одиноким отшельником, а счастливым главой большой и дружной семьи, которую ему подарила сама Гора.