Она нашла пятно в четверг. В четверги Лиза всегда стирала. Этот ритм — понедельник: полы, среда: глажка, четверг: стирка — держал её мир в порядке, пока всё остальное медленно разваливалось.
На кухне гудел старый стиральный автомат, пахло кондиционером «Апрельская свежесть». Лиза механически сортировала бельё, создавая аккуратные горы: светлое, тёмное, цветное. Детские носки, её домашние лосины, постельное. Рубашки мужа шли отдельной стопкой — он любил, чтобы их стирали вручную и с особой жидкой химией.
Она взяла его любимую голубую сорочку с тонкой белой полоской, ту, что он надевал на важные встречи. Нащупала жёсткость крахмала на воротнике. И собиралась уже отправить её в таз для ручной стирки, когда взгляд зацепился за пятно. Маленькое, размытое, но отчётливое. Не кетчуп, не вино. Алый, почти бардовый отпечаток женских губ на подкладке воротника, с той стороны, что прикасается к шее, когда рубашка расстёгнута.
Лиза замерла. Шум стиральной машины отодвинулся куда-то далеко, превратившись в глухой гул. Она поднесла ткань к свету люстры. Помада была стойкой, матовой. У неё самой такой не было. Она предпочитала нежные розовые оттенки.
Пальцы сами разжались, и рубашка, словно горячая, упала в таз. Лиза опустилась на стул у кухонного стола. В ушах стучало. Она попыталась построить логическую цепочку. Может, в метре? В переполненном лифте? Коллега... Но на воротнике, с изнанки. Чтобы оставить такое пятно в толчее, нужно было обняться очень крепко и надолго прижаться щекой к его шее.
Она посмотрела на часы. Было четыре дня. Антон должен был быть на объекте, в новом микрорайоне на окраине. Он говорил, сегодня сдача этапа, будут проблемы с подрядчиком, задержится.
Она взяла телефон. Палец дрогнул над его иконкой. Надо спросить. Просто спросить. Словно проверяя, не вернётся ли он к ужину. Она сделала глубокий вдох, пытаясь выдавить из голоса все посторонние ноты.
Гудки были долгими. Сердце билось где-то в горле.
— Алло? — Его голос прозвучал бодро, на фоне слышался шум ветра и отдалённый гул машин.
— Антон, это я. Ты где?
— На объекте, я же говорил. Идёт разборка с этими болванами по поводу труб. Кошмар.
— Надолго?
— Не знаю, Лиза. До восьми, наверное. Не жди меня ужинать. Поем тут.
Она молчала, глядя на алый отпечаток на голубой ткани в тазу.
— Ты чего такая тихая? Всё в порядке?
В его тоне появилась лёгкая, едва уловимая нотка раздражения, знакомая до боли. «Опять проблемы, опять вопросы».
— Всё... Всё в порядке. Просто устала. Ладно, не задерживайся сильно.
— Ага. Пока.
И тут, прежде чем он положил трубку, она услышала. Чёткий, звонкий детский смех где-то совсем рядом с телефоном. Девочка. И чей-то женский голос, неразборчивый, ласковый: «Антон, посмотри...».
Связь прервалась.
Лиза медленно опустила телефон на стол. Шум стиральной машины снова заполнил кухню. Она подошла к тазу, вынула мокрую от пролитой воды рубашку. Алый след от помады теперь казался ярче, кричаще ярче. Она скомкала ткань в тугой, мокрый комок и сжала его изо всех сил, так, что побелели костяшки пальцев.
За окном, серым от надвигающихся туч, проехала машина, брызнув грязью на тротуар. Потом упала первая тяжёлая капля дождя, затем вторая. Скоро весь мир за окном поплыл, расплылся, как это пятно на любимой Антоновой рубашке. Но внутри Лизы всё застыло. Тихий, леденящий ужас, который не кричал, а медленно заполнял каждую клеточку, превращая привычный четверг в первый день чего-то чужого и страшного.
Она так и сидела, с мокрым комком дорогой ткани в руках, и смотрела, как дождь смывает пыль с оконного стекла. Вопросов было миллион, а ответ — только один, и он был отпечатан на подкладке воротника. Алый, безжалостный, нестираемый.
Он вернулся ближе к десяти. Лиза слышала, как его ключ долго искал замочную скважину, как тяжёлая дверь со скрипом отворилась и захлопнулась. Его шаги в прихожей были громкими, усталыми. Он бросил сумку, звякнули вешалки.
Она сидела в гостиной, в темноте, освещённая только тусклым светом бра из угла. Перед ней на диване, аккуратно разложенная на полиэтиленовом пакете, лежала та самая голубая рубашка. Алый след на воротнике был теперь в центре вселенной этого тёмного комнаты.
Антон, не включая свет, прошёл на кухню. Лиза слышала, как он открыл холодильник, налил воду.
— Лиза, ты где? Спишь? — Его голос из кухни прозвучал хрипло.
— Нет. В гостиной.
Послышались его шаги. Он появился в дверном проёме, силуэтом на фоне светлого прямоугольника кухни. В нём было что-то раздражённо-показное: он скинул грязную куртку, остался в мятом тёмном футболке, волосы прилипли ко лбу.
— Чего в темноте сидишь? Экономишь?
Он потянулся к выключателю.
— Не надо. Оставь как есть.
Его рука замерла. Он присмотрелся, и его взгляд упал на диван, на разложенную ткань. Он замер. Тишина повисла густая, тяжёлая, как вата. Шум дождя за окном, начавшегося ещё днём, теперь стал единственным звуком.
— Что это? — спросил он тихо, делая шаг вперёд.
— Твоя рубашка. Ты должен был отдать её в химчистку в понедельник. Помнишь? Ты сказал, что испачкал её машинным маслом.
Он стоял, не двигаясь. Лиза видела, как напряглись его плечи под тонкой тканью футболки.
— Ну и что? Завтра отнесу.
— Не надо. Я уже посмотрела. Машинного масла нет.
Она сделала паузу, встала и включила настольную лампу на тумбочке рядом. Мягкий жёлтый свет упал на диван, превращая алый след в яркое, неотвратимое пятно.
— Зато есть это. Объясни.
Антон медленно подошёл ближе. Он наклонился, разглядывая рубашку, будто видел её впервые. Его лицо было каменным. Потом он выпрямился и посмотрел на Лизу. В его глазах она увидела не раскаяние, не ужас, а быстро бегущую мысль, расчёт. И этот расчёт сменился внезапным, искусственным возмущением.
— Это что за представление? Ты что, совсем с катушек съехала? Это же… это же, наверное, кетчуп! Или вино! На корпоративе в пятницу все дурачились, обливались!
— Это не кетчуп, — её голос прозвучал ровно и тихо, отчего ей самой стало страшно. — Это стойкая помада. Матовая. Алого оттенка. У меня такой нет.
— Да брось ты! — он резким движением махнул рукой, отвернулся, прошёлся по комнате. — Какая разница, что там! Могла в метре испачкаться, в толкучке! Ты накручиваешь себя на пустом месте!
— На внутренней стороне воротника, Антон. Чтобы так испачкаться в толкучке, нужно было прижиматься к тебе щекой. Очень близко. И надолго.
Он обернулся. Его лицо покраснело.
— То есть ты мне не веришь? Прямо так и думаешь, что я тебе изменяю? Да? — его голос поднимался, переходя на крик. Это была старая, отработанная тактика: атаковать, чтобы не защищаться.
— Я нашла улику на твоей одежде. Я задаю вопрос. И я слышала.
— Что ты слышала? Чего ты там наслушалась?
— В трубке. Детский смех. И женский голос. Ты сказал, ты был на объекте. Где там девочки?
На секунду его глаза расширились от чистого, животного испуга. Паника. Но почти мгновенно её сменила ярость.
— Ах вот как! Подслушиваешь! Выискиваешь! Может, это радио играло! Может, на улице кто-то прошёл! Да ты просто ищешь повод, потому что сама всю жизнь себе в четырёх стенах придумала, а я пашу как лошадь, чтобы вас всех кормить! Чтобы эту ипотеку платить! А ты вместо благодарности — помады на воротниках выискиваешь!
Он кричал, размахивал руками, приближался к ней. Его дыхание пахло кофе и чем-то чужим, сладковатым.
Лиза не отступала. Всё её тело дрожало внутри, но снаружи она была холодна.
— Кто она, Антон?
— Да никто! Нет никого! Понял? Ты больная на голову, ревнуешь к ветру!
В этот момент в тишине квартиры, разорванной только его криком и шумом дождя, резко зазвонил его телефон. Он лежал на комоде в прихожей. Вибрация отозвалась гудящим стуком по дереву.
Антон замолк на полуслове. Взгляд его метнулся в сторону прихожей, потом к Лисе. Он застыл, слушая. Звонок был настойчивым.
— Иди ответь, — сказала Лиза. — Может, это с того самого объекта. По поводу труб.
Он медленно, не сводя с неё глаз, двинулся к прихожей. Лиза последовала за ним, остановившись в дверях гостиной.
Он поднял телефон, посмотрел на экран. И снова это мелькающее узнавание, смешанное с досадой. Он принял вызов, повернувшись к стене.
— Да, Игорь... Что? Нет, нет, всё нормально... — он понизил голос, прикрыл трубку ладонью, но Лиза уловила отрывки. — Да, понимаю... Сам разберусь... Нет, не лезь... Ладно, давай завтра.
Он бросил телефон на комод так, что тот подпрыгнул. Потом обернулся к Лизе. Его лицо было другим. Ярость схлынула, но её место заняла не усталость, а какое-то холодное, сосредоточенное упрямство. Он понял, что пойман. И он перешёл в другую оборону.
— Это брат. Беспокоится. Ты довольна? Устроила сцену на пустом месте.
— Он знает? — спросила Лиза.
Антон не ответил. Он прошёл мимо неё обратно в гостиную, подошёл к дивану, взял рубашку. Он смотрел на пятно, и в его взгляде было странное отстранение, будто он оценивал степень нанесённого ущерба.
— Ладно, — сказал он глухо, не глядя на неё. — Была одна дура. Из бухгалтерии. Светка. У неё день рождения был, все обнимались. Она пьяная ко всем лезла. Я оттолкнул, а она, видимо, губой задела. Всё.
Он произнёс это монотонно, как заученную скороговорку. Это была новая версия. Уже не кетчуп и не толпа в метро, а пьяная коллега. Не измена, а досадная случайность.
Лиза смотрела на его спину, на скомканную в его кулаке дорогую ткань. Она знала, что он лжёт. Он знал, что она знает. Но формальное объяснение было дано. Факт был признан, но обесценен. Сделан мелким, незначительным.
— Убери это, — сказала она тихо, указывая на рубашку.
— Что?
— Убери это с моих глаз. Выбрось. Сожги. Мне всё равно. Я не хочу это больше видеть.
Он молча кивнул, сжал рубашку в комок и вышел из гостиной, направившись в сторону спальни. Лиза осталась стоять одна, прислушиваясь к звуку его шагов и к завыванию ветра в водосточной трубе за окном. Она поняла главное: в его панике, в его лжи, в этом звонке от брата — была неопровержимая правда, куда более страшная, чем само алый след. Это была правда о сговоре. О том, что он не один.
Игорь пришёл на следующее утро. Ровно в десять, будто на деловую встречу. Лиза открыла дверь, увидела его улыбающееся лицо и большую коробку дорогих конфет в его руках. От него пахло дорогим лосьоном после бритья и уверенностью.
— Лиза, здравствуй! Проходил мимо, решил заглянуть. Не возражаешь?
Он уже переступил порог, не дожидаясь ответа, привычно повесил пальто на вешалку, поставил коробку на комод.
Лиза молчала. Она почти не спала. В ушах всё ещё стоял гул от вчерашнего разговора. Она провела ночь, анализируя каждое слово, каждый взгляд Антона. Тот ушёл рано, хлопнув дверью, бросив на прощание: «Надо на объект, там аврал». Она осталась одна в неприбранной квартире, где на диване всё ещё лежал полиэтиленовый пакет из-под той злополучной рубашки.
— Антона уже нет, — сухо сказала она, оставаясь в дверном проёме между прихожей и коридором.
— Да я знаю, мы с утра созванивались. Я, собственно, к тебе, — Игорь улыбнулся шире, его глаза внимательно, как сканером, обежали её лицо, задержались на синяках под глазами. — Ого, да ты вся измученная. Небось ночь не спала, накручивала себя?
Он прошёл на кухню, как хозяин. Лиза, чувствуя странную слабость, поплелась за ним. Он поставил чайник, достал две чашки из шкафа — большую, синюю, Антонову, и её, с цветочками.
— Садись, садись, не стой как гостья, — сказал он, указывая на стул. — Поговорим, как взрослые, здравомыслящие люди.
Лиза медленно опустилась на стул. Она чувствовала себя не в своей кухне, а на допросе. Игорь сел напротив, положил локти на стол, сложил пальцы домиком. Его улыбка сменилась выражением деловой, сочувственной серьёзности.
— Мне Антон всё рассказал. Ну, про эту дурочку Светку из бухгалтерии. И про вашу… небольшую размолвку.
— Размолвку? — тихо переспросила Лиза. — Он назвал это размолвкой?
— Ну, да. Он расстроен, конечно. Очень. Но ты же его знаешь — он не умеет объясняться, лезет как бульдозер, всё ломает. А тут ты с этой рубашкой… Ну, дал маху, соврал с перепугу. Мужики мы все такие, когда нас в угол загоняют.
Чайник закипел. Игорь встал, не спеша заварил чай, поставил перед ней чашку. Действовал методично, как хирург, готовящий инструменты.
— Ты знаешь, Лиза, я как старший брат, и как человек, который вас обоих очень уважает, хочу сказать одну простую вещь. Давай смотреть на ситуацию здраво.
Он отхлебнул чаю, посмотрел на неё поверх края чашки.
— Антон — добытчик. Хороший, успешный. Дела его идут в гору, но стресс, ты сама понимаешь, невероятный. Конкуренты, подрядчики, кредиты, эта чёртова ипотека. Ему нужна отдушина. Ты — его тыл, его крепость. И ты отлично справлялась. Но в последнее время… — он сделал паузу, выбирая слова. — Ты вся ушла в детей, в дом. Стала холодной. Отдалилась. Мужчине, тем более такому энергичному, как Антон, нужно внимание, восхищение. Понимаешь?
Лиза смотрела на него, не веря своим ушам. Она чувствовала, как её тихий ночной ужас начинает превращаться в кипящую, бессильную ярость.
— То есть это я виновата? — еле выдохнула она.
— Нет, нет, о вине речь не идёт! — Игорь поднял руки, как бы отводя обвинение. — Речь о причинах и следствиях. Он устал, он замотан. А тут появилась какая-то… особа. Которая улыбается, которая слушает, которая не пилит его за опоздания и немытую посуду. Она для него — просто выход. Клапан для сброса пара. Не больше.
— А помада на воротнике? Детский смех в трубке? — спросила Лиза, и её голос наконец дрогнул.
Игорь вздохнул, как взрослый на капризного ребёнка.
— Лиза, дорогая. Да даже если и не Светка. Даже если есть какая-то другая. Ты думаешь, это что-то серьёзное? Это мимолётная слабость. Бред. Он никогда не променяет тебя, детей, свой дом. Он же не дурак. Он построил всё это с нуля. Он ценит семью. Но ты сейчас, своим недоверием, своей истерикой, ты можешь разрушить всё. Ты толкаешь его в её объятия по-настоящему.
Он отпил ещё чаю, поставил чашку со звонким стуком.
— Моя задача, задача семьи — сохранить вашу крепкую ячейку. Антон уже пожалел, что наговорил лишнего. Он хочет замять эту историю. И я его поддерживаю. Нужно просто выдохнуть. Выкинуть эту рубашку. И вернуться к нормальной жизни. Для общего блага.
— Для общего блага? — Лиза усмехнулась, и этот звук был сухим и горьким. — Чьего именно? Его? Твоего?
— Вашего! — твёрдо сказал Игорь. — Твоего, его, детей. И даже моего, если хочешь. Мы семья. Наш клан. Мы должны держаться вместе. Репутация, связи, общие дела. Скандал, развод — это крах. Ты хочешь остаться ни с чем? С двумя детьми? Без поддержки семьи? Ты думаешь, суды будут на твоей стороне? — Он посмотрел на неё с жалостью, в которой сквозила откровенная угроза.
Лиза вдруг всё поняла. Это был не визит миротворца. Это был визит главного менеджера по кризисным ситуациям их семейного клана. Его задача — не выяснить правду, а ликвидировать угрозу целостности системы. Любой ценой. Её чувства, её боль были просто досадным сбоем, технической неполадкой, которую нужно быстро устранить.
— Он тебе всё рассказал? Про её голос в трубке? — спросила Лиза, глядя ему прямо в глаза.
На мгновение в глазах Игоря мелькнула тень. Но он тут же взял себя в руки.
— Рассказал, что ты что-то там услышала. Могла и показаться. Ветер, радио… Не зацикливайся.
Он встал, подошёл к окну, заложил руки за спину.
— Лиза, я предлагаю тебе разумный выход. Забудь. Прости. Сосредоточься на доме, на муже. Создай ему такой тыл, чтобы ему и в голову не приходило куда-то бежать. А мы с моей Олей тебе поможем. Отвлечём, детей на выходные заберём, чтобы ты с Антоном могли побыть вдвоём, наладить контакт. Хороший план?
Он обернулся к ней. Его лицо снова светилось улыбкой победителя, который уже всё решил и расставил по полочкам.
Лиза смотрела на его аккуратно подстриженную бородку, на дорогие часы на запястье, на этот уверенный, наглый взгляд. Внутри у неё всё кричало. Но она понимала, что крик, слёзы, истерика — это именно то, чего они от неё ждут. То, что окончательно запишет её в категорию «невменяемой истерички». То, что оправдает любые их дальнейшие действия.
Она медленно поднялась со стула. Руки её не дрожали.
— Хороший план, Игорь, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Очень разумный. Спасибо, что пришли и всё разъяснили.
На его лице вспыхнуло искреннее удовольствие. Он кивнул, явно довольный своей убедительностью.
— Ну вот и отлично! Я же знал, что ты умная женщина. Все проблемы от недоговорённости.
— Да, — согласилась Лиза, глядя мимо него, в окно, на серое небо. — От недоговорённости.
Она проводила его до двери. Он на прощание потрепал её по плечу, как ребёнка, и сказал: «Держись, сестрёнка. Всё наладится». И ушёл, оставив в прихожей сладковатый запах своего лосьона и тяжёлую, невыносимую тишину.
Лиза закрыла дверь, повернула ключ. Потом медленно сползла по ней на пол, прижавшись лбом к холодному дереву. Из её горла вырвался не крик, не рыдание, а тихий, бесконечный стон животного, загнанного в капкан. И она поняла самую страшную вещь. Враг был не там, где она думала. Враг был не какая-то незнакомая женщина с алой помадой. Враг был здесь. Он имел лицо её мужа и лицо его брата. Он называл себя семьёй. И он только что объяснил ей новые правила игры, в которых её боль не имела ни малейшего значения.
Четверг сменился серой, дождливой пятницей, а затем и слякотной субботой. В доме висело негласное перемирие, тяжёлое и липкое, как влажный воздух перед грозой. Антон старался быть тихим, предупредительным. Он помыл посуду после ужина, поиграл с детьми, даже попытался шутить. Но каждый его взгляд на Лизу был осторожным, выверенным, будто он считывал её реакцию на дисплее. Он ждал, когда она «выдохнет», как и советовал Игорь.
Лиза же не выдыхала. Она превратилась в тихого, внимательного наблюдателя. Её боль и ярость заморозились, образовав внутри кристально холодный и очень острый стержень. Она слушала. Следила. Заметила, что он теперь никогда не оставляет телефон без пароля, а если говорил по нему, выходил на балкон, даже в холод. Слышала, как в субботу утром он шепотом договорился о встрече «у того кафе, в час».
В полдень, сказав, что едет на склад за материалами, Антон вышел. Лиза подождала пять минут, потом быстро накинула старое тёмное пальто, надела шапку, закрывающую половину лица, и выскользнула из дома. Она не думала, что делает. Ею двигал слепой, животный импульс — увидеть врага. Увидеть правду, какой бы уродливой она ни была.
Она ехала в такси, сердце колотилось о рёбра. Мысли путались: «Вернись. Не унижайся. Что ты докажешь?». Но ноги сами несли её вперёд.
Кафе «У Джо» было небольшим, уютным местом в старом центре, недалеко от парка. Антон любил здесь проводить деловые встречи, хваля их кофе. Лиза остановилась в подворотне напротив, за мокрой от дождя рекламной стойкой. Сквозь запотевшее стекло она увидела его почти сразу. Он сидел за угловым столиком у окна. И был не один.
Напротив него была женщина. Не гламурная модель с обложки, не вульгарная красотка. Просто девушка. Лет двадцати пяти, в аккуратной светло-серой кофте, волосы убраны в небрежный, но милый хвост. Она что-то оживлённо рассказывала, улыбалась. И в этой улыбке, в наклоне головы была какая-то домашняя, почти девичья теплота. Антон слушал, кивал. Потом он достал из внутреннего кармана куртки не конверт, как она почему-то ожидала, а обычный белый почтовый конверт формата А4, довольно толстый. Передал его через стол. Девушка (Катя? Светка? Чужое имя жгло сознание) взяла конверт, не заглядывая внутрь, и положила в свою простую сумку через плечо. Её жест был привычным, будто она делала это не в первый раз. Потом она положила свою руку поверх его руки на столе. И он не отнял свою.
В этот миг что-то внутри Лизы лопнуло. Холодный стержень треснул, и наружу хлынула лава слепой, всепоглощающей ярости. Все слова Игоря о «выходе для пара», все оправдания Антона о «пьяной коллеге» испарились, оставив после себя только эту простую, чудовищную картинку: её муж и другая женщина. Доверчивые жесты. Общие секреты в толстом конверте.
Она не помнила, как пересекла улицу, как толкнула тяжёлую дверь кафе. Звонок колокольчика над головой прозвучал для неё как сигнал атаки. Тёплый воздух, пахнущий кофе и корицей, обжёг её лицо.
Она шла прямо к их столику, не видя ничего вокруг. Антон заметил её первым. Его лицо стало абсолютно белым, маска ужаса и неверия сползла с него в одно мгновение. Он инстинктивно отдернул руку, которую всё ещё покрывала ладонь той девушки.
— Лиза… Что ты… — он начал и замолк, потому что слова застряли у него в горле.
Девушка обернулась. У неё были большие, светлые, испуганные глаза. Глаза ребёнка, застигнутого за шалостью.
Лиза остановилась у стола. Она не смотрела на мужа. Она смотрела на девушку, изучая каждую черточку её молодого, незамысловатого лица. Искала в нём коварство, расчёт, превосходство. Видела лишь растерянность и неподдельный страх.
Молча, медленно, как во сне, Лиза опустила руку в сумку. Она достала оттуда свёрток, аккуратно завёрнутый в тот самый полиэтиленовый пакет из-под рубашки. Не глядя, положила его на стол перед Антоном. Пакет шуршал, нарушая оглушительную тишину, повисшую между ними. В кафе за соседними столиками смолкли разговоры.
Антон смотрел на свёрток, будто на живую змею. Девушка смотрела то на него, то на Лизу.
— Антон, — тихо, дрожащим голосом спросила девушка. — Это кто?
В её голосе была та самая интонация, которую Лиза уловила тогда в трубке. Ласковая, привычная, чуть капризная.
Лиза перевела на неё свой взгляд. Теперь в её глазах горел лёд.
— Я — его законная жена, — произнесла Лиза четко, отчеканивая каждое слово, так, чтобы слышали все в радиусе пяти столиков. — А ты — что? Светка из бухгалтерии? Та, что пьяной ко всем лезет? Или уже кто-то другой?
Девушка ахнула, её рука сама потянулась ко рту. Она смотрела на Антона, и в её глазах читался немой вопрос и предательство. Значит, он не говорил ей о жене. Или говорил, но какую-то другую историю.
— Лиза, прекрати! — прошипел Антон, придя в себя. Он вскочил, пытаясь заслонить собой девушку. — Уходи отсюда! Ты опозорила меня!
— Я? — Лиза горько усмехнулась. Её голос звенел. — Это твоя помада на твоём воротнике опозорила тебя. Это твои конверты опозорили. А я лишь пришла вернуть тебе твою вещь.
Она ткнула пальцем в свёрток.
— Забери свою ложь. Она мне больше не нужна.
Она в последний раз окинула взглядом эту парочку: её бледного, злого мужа и эту испуганную, смущённую девушку, которая теперь казалась не любовницей, а ещё одной жертвой в этой грязной истории. И в этом было самое мерзкое.
Лиза развернулась и пошла к выходу. Спина её была прямой, походка твёрдой. Она чувствовала на себе десятки глаз, слышала начавшийся за её спиной шёпот. Но главное — она чувствовала их взгляды. Его — полный бешеной ненависти. Её — полный растерянного ужаса.
Она вышла на улицу, под холодный, колкий дождь. Дверь за ней захлопнулась, отсекая тёплый мир кофеен и чужих жизней. Она сделала несколько шагов, завернула за угол, прислонилась к мокрой, холодной стене дома и закрыла лицо руками. Всё её тело вдруг затряслось в беззвучных, судорожных рыданиях. Не от горя. От стыда. От унижения. От осознания всей глубины падения, в которое она только что прыгнула сама.
Но сквозь слёзы и дрожь в её голове чётко звучал один вопрос, заданный чужим, молодым, испуганным голосом: «Антон, это кто?». И его паническая, беспомощная реакция. Это не была реакция человека, которого поймали на мимолётной связи. Это была реакция человека, чей тщательно выстроенный второй мир только что рухнул у него на глазах. И в этом мире у него, видимо, была совсем другая роль. Может, даже роль свободного человека.
Лиза оттолкнулась от стены, вытерла лицо рукавом старого пальто. Дождь смешивался со слезами, смывая всё. Она медленно пошла прочь, не оглядываясь на кафе. Одна битва была проиграна. Прилюдно, жестоко, без достоинства. Но война, она понимала теперь с ледяной ясностью, только начиналась. И враг был не один.
Вернувшись из кафе, Лиза заперлась в ванной. Она стояла под ледяным душем, пытаясь смыть с себя тот унизительный спектакль, участницей которого только что стала. Вода стекала по её лицу, смешиваясь с горячими, бессильными слезами. Она видела перед собой испуганные глаза той девушки. Слышала свой собственный голос, звенящий истерическими нотами. Чувствовала на себе взгляды посторонних людей. Это было поражение. Чистое, безоговорочное.
Когда она вышла, завернувшись в старый халат, в квартире уже стоял гул голосов. Низкий, ворчливый бас её свекрови, Галины Петровны. Уверенный, управляющий тон Игоря. И приглушённый, но яростный голос Антона.
Они были все здесь. Семейный совет.
Лиза остановилась в коридоре, прислушиваясь. Сердце у неё бешено колотилось, но внутри, под слоем стыда и страха, уже зрела новая, холодная волна. Это было ожидание боя.
— Я же говорил! — кричал Антон. — Она не в себе! Пришла, устроила истерику на весь ресторан! Я теперь не могу туда носу показать!
— Успокойся, — перебил его Игорь. — Ситуация, конечно, неприятная, но контролируемая. Надо выработать единую линию.
Лиза глубоко вздохнула и вошла в гостиную.
Три пары глаз уставились на неё. Свекровь, грузная и массивная, как монумент, восседала в её любимом кресле у окна. Игорь сидел на диване, развалившись, одной рукой обнимая свою жену Ольгу — тонкую, молчаливую женщину с потухшим взглядом. Антон стоял у камина, спиной к комнате, курил, хотя курить в доме было запрещено.
— А, «героиня» прибыла, — сказала Галина Петровна, не скрывая презрения. — Выспаться пришла после своих выступлений?
— Что вы здесь делаете? — тихо спросила Лиза, останавливаясь посреди комнаты.
— Мы здесь делаем? Мы здесь спасаем нашу семью от твоего буйного помешательства! — свекровь ударила ладонью по подлокотнику. — Ты опозорила моего сына на весь город! Ты думаешь, это останется тайной?
— Он опозорил себя сам, — возразила Лиза, и её голос, к её собственному удивлению, звучал твёрдо. — Со своей пассией. И с конвертами, которые ей передаёт.
— Какие ещё конверты? — резко повернулся к ней Игорь, его деловая маска на мгновение сползла, обнажив тревогу.
— Толстый белый конверт. Она положила его в сумку, даже не глядя. Очень привычный жест. Это не первый раз.
Антон обернулся. Его лицо исказила злоба.
— Это деньги за работу! Она дизайнер, делает мне проекты! Ты вообще ничего не понимаешь!
— В кафе, в субботу? Наличными? Без договора? — Лиза медленно покачала головой. — Не надо, Антон. Я не дура. Я видела, как она на тебя смотрела.
— И что? И что из того? — вмешалась Галина Петровна, переходя в атаку. — Пусть смотрит! Мой сын — успешный, обеспеченный мужчина! Ему многие женщины смотрят вслед! А ты вместо того, чтобы быть благодарной, что он тебя, серую мышку, на руках носил, устраиваешь шпионаж и скандалы!
Лиза почувствовала, как кровь приливает к лицу. «Серая мышка». Сколько раз она слышала это вскользь, в шутку.
— Я работала, пока он строил свой бизнес, — сквозь зубы произнесла Лиза. — Я содержала дом, когда у него не было ни копейка. Я…
— И что? — перебила её свекровь. — Это твоя обязанность как жены! А он тебя обеспечивал, кормил, одевал! Квартира в ипотеку? Он платит! Машина? Он купил! И что ты ему предложила в последнее время? Постоянные упрёки, нытьё и контроль!
Это была скоординированная атака. Игорь кивал, поддакивая матери. Его жена Ольга смотрела в пол. Антон, получив поддержку, выпрямился.
— Мать права, Лиза. Ты зациклилась на быте, перестала следить за собой, ты стала… скучной. Мне нужна была отдушина. Да, я нашёл человека, с которым мне интересно. Это не повод разрушать семью.
— То есть ты признаёшь, что у тебя есть другая женщина? — спросила Лиза, глядя прямо на него.
— Я признаю, что у меня есть друг, — поправил он, извлекая из лексикона Игоря отточенные формулировки. — Которая меня понимает и поддерживает. А не пилит по каждому поводу, как ты.
Лиза засмеялась. Коротко, горько.
— Понимает и поддерживает. За деньги в конверте. Очень романтично.
— Хватит! — рявкнул Игорь, вставая. Он подошёл к ней близко, опустив голос, но так, чтобы все слышали. — Лиза, давай смотреть правде в глаза. Что ты хочешь добиться? Развода? Ну так считай. Квартира в ипотеке оформлена на Антона. Платит он. Даже если суд обяжет его платить алименты детям, ты с ними где будешь жить? У своей алкоголички-матери в развалюхе? Работы у тебя нет. Стаж прерван. Ты на что будешь жить? На алименты? Так он может внезапно оказаться безработным, бизнес — убыточным. Мы это организуем. Или ты думаешь, он будет платить тебе из своего кармана? — Он окинул её взглядом с головы до ног. — Ты останешься на улице. С двумя детьми. А он… он женится на той, с которой ему интересно. И будет жить в этой квартире. Правда, брат?
Антон молча кивнул, избегая её взгляда.
— А дети… — продолжил Игорь сладковатым тоном. — Дети останутся с отцом, конечно. У него стабильный доход, жильё. А у тебя — ничего. Суды сейчас это учитывают. Ты станешь матерью, которая навещает детей по выходным в лучшем случае. Хочешь такой исход?
В комнате повисла тишина. Галина Петровна смотрела на неё с холодным торжеством. Ольга вздрогнула, услышав про детей, но тут же снова опустила глаза. Антон курил, глядя в окно.
Лиза почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Все её страхи, все ночные кошмары обрели голос и форму. Это не были пустые угрозы. Это был чёткий, безжалостный план. И они были готовы его реализовать. Всё, что она считала своей жизнью — дом, семья, дети, — оказалось шаткой конструкцией, которую они могли разобрать по кирпичику, оставив её с голыми стенами своей души.
Она посмотрела на Антона. На человека, с которым делила жизнь десять лет. Он не смотрел на неё. Он был частью этого клана, этой стены, обрушившейся на неё.
— Вы… вы всё продумали, — прошептала она.
— Мы реалисты, — поправил Игорь, снова садясь на диван. — Мы предлагаем тебе разумный компромисс. Ты закрываешь глаза на некоторые… вольности Антона. Перестаёшь истерить. Живёте, как раньше. Он обеспечивает семью. Ты растишь детей и создаёшь уют. Для детей — полная, социально благополучная семья. Для тебя — крыша над головой и средства. Для Антона — определённая свобода. Все в выигрыше.
— Кроме меня, — тихо сказала Лиза.
— Ты — часть семьи, — сказала Галина Петровна, но в её тоне не было тепла. Было указание. — И ты будешь жить по правилам семьи. Или останешься ни с чем. Выбирай.
Они смотрели на неё, ожидая капитуляции. Ожидая, что она, сломленная, согласится на их кабальный договор.
Лиза медленно обвела взглядом их лица: жадное и злое — свекрови, расчётливое — Игоря, покорное — Ольги, трусливо-отстранённое — её мужа. И в этот миг ледяной стержень внутри неё, сформировавшийся после визита Игоря, окреп и превратился в стальной.
Они показали ей своё истинное лицо. И своё самое слабое место. Они боялись скандала, суда, огласки. Но больше всего они боялись потерять деньги, репутацию, контроль. И они были готовы раздавить её, чтобы сохранить это.
Она больше не дрожала.
— Хорошо, — произнесла она на удивление ровно. — Я всё поняла.
На лицах у них мелькнуло облегчение. Игорь даже начал улыбаться.
— Наконец-то до неё дошло. Ну вот и славно.
— Но мне нужно время, — добавила Лиза, опуская глаза, изображая покорность. — Чтобы прийти в себя. Чтобы… принять новые правила. Не могу же я просто взять и забыть всё, что было.
— Конечно, конечно! — оживилась Галина Петровна, восприняв это как капитуляцию. — Возьми недельку. Детей мы на выходные к себе заберём, отдохнёшь. Придёшь в себя.
— Да, — кивнула Лиза. — Мне нужно побыть одной. Чтобы всё обдумать.
Она больше не смотрела на Антона. Она смотрела на Игоря. И в её взгляде не было ни страха, ни слёз. Была холодная, бездонная тишина. Тишина перед бурей, которую они, в своём ослеплении, приняли за затишье.
Они ушли, уверенные в своей победе, оставив после себя тяжёлый запах чужого табака и ощущение оккупации.
Лиза осталась одна в опустевшей, чужой квартире. Она подошла к окну, смотрела, как их машины скрываются за поворотом. Потом медленно достала телефон. Её пальцы не дрожали. Она нашла в истории браузера вкладку, которую открыла ещё три дня назад, после разговора с Игорём. Страницу юридической консультации.
Она набрала номер, указанный на сайте.
— Алло. Мне нужна консультация по семейному праву. Да, срочно. Возможна ли ситуация, когда все платежи по ипотеке идут с общего счёта, но квартира оформлена только на мужа?.. Да, я готова записаться. Завтра.
Она нашла её номер в старой записной книжке, завалявшейся на антресолях среди детских рисунков и гарантийных талонов от бытовой техники. Тётя Ольга, сестра отца Антона. Та самая, с которой семья лет десять как не общалась. Причина ссоры всегда была смутной: «Не сошлись характерами», — отмахивался Антон. «Она странная, не любит нашу семью», — бурчала Галина Петровна. Но кое-что Лиза запомнила: когда-то, в самом начале их брака, Ольга сказала ей на какой-то семейной поминке, глядя прямо в глаза: «Ты крепкая, Лиза. Тебе понадобится эта крепость. В нашей семье женщины редко бывают счастливы». Тогда это показалось странной, почти обидной фразой. Сейчас она звучала пророчеством.
Лиза позвонила с уличного таксофона у метро. Боялась, что её номер могут отследить, если Игорь займётся «контрольными мерами». Трубку подняли не сразу.
— Алло? — голос был низким, усталым, но твёрдым.
— Ольга… Ольга Николаевна? Это Лиза. Жена Антона.
С той стороны повисла долгая пауза. Лиза слышала ровное дыхание.
— Лиза. Я знала, что ты позвонишь. Рано или поздно.
От этих слов по спине у Лизы пробежали мурашки.
— Вы… знали?
— Я знала, что он не изменится. Что он повторит путь отца. Приезжай. Только такси смени у метро, на всякий случай. Улица Старателей, дом 15, квартира 24.
Квартира Ольги находилась в старом, но ухоженном кирпичном доме на тихой окраинной улице. Дверь открыла худая, высокая женщина лет шестидесяти с короткими седыми волосами и пронзительными серыми глазами, в которых жила постоянная настороженность. Она окинула Лизу быстрым оценивающим взглядом и кивком пригласила внутрь.
В квартире пахло книгами, лекарственными травами и одиночеством. Всё было чисто, аккуратно, но без намёка на уют — будто здесь жил человек, который давно перестал ждать гостей.
— Садись, — сказала Ольга, указывая на кухонный стул. Сама села напротив, положив перед собой пачку сигарет и пепельницу. — Рассказывай. Что случилось.
И Лиза рассказала. Всё. От алого пятна на воротнике до семейного совета с его угрозами. Говорила сбивчиво, путаясь в деталях, и вдруг осознала, что из её глаз текут слёзы. Она не плакала при Игоре, при свекрови. А здесь, в этой тихой, чужой кухне, перед женщиной, которую почти не знала, её захлестнуло.
Ольга слушала молча, не перебивая. Курила одну сигарету за другой. Её лицо оставалось непроницаемым, только губы чуть поджимались, когда Лиза дошла до слов Галины Петровны и Игоря.
— …И они сказали, что я останусь ни с чем. Что дети останутся с ним. Что всё оформлено на него, — закончила Лиза, вытирая лицо ладонями.
Ольга медленно выпустила струйку дыма, затушила окурок.
— Идиоты. Совсем зажрались. Думают, как и мой брат когда-то, что все законы писаны только для них.
— О каком брате? — тихо спросила Лиза.
Ольга посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, будто решая, сбросить ли груз, который таскала на себе полжизни.
— Ты думаешь, твой Антон — первый? Что это его личная гениальная подлость? Нет, дорогая. Это у них в крови. Это их семейная традиция. Мой брат, отец Антона, Виктор, был мастером такой двойной жизни.
Она снова закурила, её взгляд ушёл куда-то в прошлое.
— Он тоже был «успешным добытчиком». Тоже много работал, часто задерживался. У него была «вторая семья» на окраине города. Молодая женщина, ребёнок. Мальчик. Он содержал их лет… наверное, лет семь. Мы с мамой подозревали, но не было доказательств. А Игорь… Игорь всё знал. Он был уже подростком, умным, хитрым. И он покрывал отца. Водил тому какие-то конверты, был связным. Он видел в этом какую-то мужскую солидарность, возможность иметь власть над тайной отца. А когда всё вскрылось… — Ольга горько усмехнулась. — Когда мать чуть с ума не сошла, Игорь встал горой за отца. Говорил матери, что она сама виновата, что отцу нужна «лёгкость», что нельзя рушить семью из-за «глупостей». Слово в слово, как он сейчас тебе говорит. Он научился этому мастерски.
Лиза сидела, не дыша. Куски пазла в её голове с грохотом вставали на свои места. Игорь, такой уверенный, такой наглый в своей «правоте». Это не просто характер. Это выученная, отточенная годами тактика. Наследственная стратегия выживания семейного клана за счёт женщин.
— А Антон? — прошептала она. — Он же был маленький…
— Маленький, да. Но дети всё видят. Он видел слёзы матери, видел ложь отца, видел, как брат покрывает эту ложь и даже получает от этого какую-то пользу. И он усвоил урок не «как не делать», а «как не попадаться». И главное — что семья, этот клан, всегда закроет своих. Что можно всё. Быть пойманным за руку — это просто досадная оплошность, а не предательство. Предательство — это вынести сор из избы. Как сделала я.
— Что вы сделали?
— Я потребовала, чтобы брат признался жене. Чтобы он прекратил это цирк. Меня назвали предательницей семьи, сумасшедшей старой девой, которая лезет не в своё дело. Игорь, тогда ещё пацан, но уже ядовитый, сказал мне: «Тётя, не лезь, а то останешься совсем одна». Они меня вычеркнули. И я не жалею. Лучше одна, чем в этой паутине лжи. А Антон… Он был тихим мальчиком. Он просто закрылся. И, видимо, решил, что когда вырастет, будет умнее отца. Будет лучше скрывать. И нашёл себе в помощники брата, уже опытного в сокрытии грехов.
Лиза смотрела на пепельницу, полную окурков. В голове у неё звучал детский смех из телефонной трубки.
— Там… там есть ребёнок. Я слышала девочку. И он передавал конверт. Толстый.
Ольга закрыла глаза.
— Боже. Значит, он не просто изменил. Он повторил сценарий один в один. Вторая семья. Ребёнок. Конверты на содержание. Игорь, я уверена, помогает покрывать это финансово. Переводит деньги, чтоб не светиться. У них там, наверное, целая схема.
Она резко встала, прошлась по тесной кухне.
— Ты теперь понимаешь, с чем столкнулась? Это не его слабость. Это их система. Их семейный бизнес по производству лжи. И они защищают её зубами и когтями, потому что если рухнет один, запахнет жареным для всех. Для Игоря, который, я уверена, тоже не без греха. Для их общей репутации, для их «дел». Они задавят тебя, не задумываясь.
— Но я не могу просто так сдаться, — голос Лизы окреп. В нём появилась та самая сталь, которую почувствовала Ольга в начале разговора. — У меня дети.
— Я знаю. Поэтому ты здесь. — Ольга остановилась перед ней. — Тебе нужно оружие. Не эмоции. Не истерики в кафе. Факты. Доказательства. Ты говорила, у тебя есть доступ к общему счёту? К компьютеру?
— Да, но он всё меняет. Пароли. Телефон всегда с собой.
— Ищи бумаги. Старые квитанции, договоры, распечатки переводов. Особенно за последние… два-три года. Игорь любит наличные, но следы всегда остаются. Счета за аренду жилья, может, на его имя или на имя какой-нибудь подставной бабушки. Он мог быть неосторожен в начале. И… — Ольга замялась. — Узнай про эту женщину. Ты видела её. У неё есть лицо. Она — слабое звено. Она живёт в своей сказке про «несчастного женатого мужчину». Если сказка рухнет, она может многое рассказать. Но это опасно.
— Я уже встречалась с ней лицом к лицу, — горько сказала Лиза. — Она испугалась. Но она поверила ему, а не мне.
— Потому что ты была истеричкой. Ты была угрозой её сказке. Если подойти иначе… Но это уже на твой страх и риск. Главное — сначала поговори с юристом. Узнай свои реальные шансы. Не их страшилки, а реальность. Япотека с общими платежами — это уже что-то. И главное — дети. Суд крайне редко оставляет детей с отцом, если мать вменяемая. А ты — вменяемая. Трудолюбивая. Без вредных привычек. У тебя есть шанс.
Лиза встала. Внутри у неё бушевала буря из стыда, боли, ненависти и теперь — нового, холодного понимания. Она сражалась не с одним неверным мужем. Она сражалась с целой династией лжи, выстроенной на предательстве и манипуляциях, передаваемой как фамильная ценность.
— Спасибо, Ольга Николаевна. За правду. Как бы горька она ни была.
— Не благодари. Я сделала это не только для тебя. Я сделала это ради той девочки, которой я была когда-то и которая тоже верила, что можно достучаться до их совести. У них её нет, Лиза. Запомни. Есть только инстинкт сохранения клана. И твоя задача — не апеллировать к совести, а ударить по их благополучию. По деньгам, по репутации. Только это они понимают.
На прощание Ольга крепко, по-мужски сжала ей руку.
— Будь осторожна. Игорь не дурак. Если заподозрит, что ты копаешь, он примет меры. Очень жёсткие.
— Я поняла.
Лиза вышла на улицу, в промозглый вечер. Воздух был тяжёлым, пахло снегом. Она шла к метро, и новые знания переваривались в ней, смешиваясь со старой болью. Теперь у неё была карта местности, где ей предстояло вести войну. Карта, на которой были обозначены все мины и все слабые места врага.
Она достала телефон, на который пришло смс от юриста с подтверждением завтрашней встречи. Потом открыла галерею и нашла там старые фотографии: общий счёт, скриншоты переводов на ипотеку, которые она когда-то делала «для памяти». Она начала создавать новую папку. Зашифрованную. Назвала её холодным, безличным словом: «Доказательства».
Война только начиналась. Но теперь она знала, против кого воюет. И это придавало ей неожиданное, леденящее спокойствие. Она больше не была жертвой, загнанной в угол. Она была противником, изучающим поле боя. И первый шаг к победе был уже сделан.
Она нашла её через три дня. Это было не так сложно, как она боялась. Лиза вспомнила лицо девушки из кафе до мельчайших деталей — форму бровей, разрез глаз, манеру поправлять хвост. В социальных сетях, покопавшись в друзьях Игоря и его жены Ольги (той, что сидела на семейном совете с потухшим взглядом), она нашла несколько групповых фоток со свадеб и корпоративов. И на одной из них, на втором плане, заметила её. Девушка с хвостом, смеющаяся, в той же серой кофте. Её звали Екатерина, но в профиле значилось «Катя С.».
Профиль был скрыт, фотографий мало. Но одна была с геометкой — небольшой, уютный сквер с детской площадкой недалеко от того самого кафе «У Джо». Лиза поняла, что это её шанс. Она не могла позвонить или написать — это спугнуло бы. Нужно было встретиться случайно.
Она приходила в этот сквер два дня подряд, с трёх до пяти. Сидела на лавочке с книгой, пила кофе из термоса, наблюдала за мамами с колясками и детьми. На третий день, когда начинало смеркаться, она увидела её.
Катя шла неспешно, одна, в том же пальто, с той же сумкой через плечо. Она села на лавочку на противоположной стороне песочницы, достала телефон, что-то печатала, улыбаясь. Потом подняла голову и уставилась куда-то в пространство, и улыбка медленно сползла с её лица. Она выглядела не просто задумчивой. Она выглядела грустной.
Лиза глубоко вдохнула, собрала волю в кулак. Она не строила планов, что говорить. Двигался только инстинкт и холодный расчёт, подсказанный Ольгой: «Она — слабое звено».
Она встала и, не дав себе времени передумать, пересекла площадку. Подошла и села на ту же лавочку, оставив между ними метр пустого пространства.
Катя вздрогнула от неожиданности, мельком глянула на соседку, и её глаза округлились от узнавания. Она замерла, как птица, готовая взлететь. Лиза видела, как резко побелели её пальцы, сжимающие телефон.
— Я не буду кричать, — тихо и очень спокойно сказала Лиза, глядя перед собой на качающиеся качели. — И не буду устраивать сцен. Мне нужно поговорить.
Катя молчала секунд десять. Потом её голос, сдавленный и испуганный, прозвучал рядом:
— О чём? Что вам от меня нужно? Я вам всё объяснила…
— Ты ничего не объяснила, — мягко перебила её Лиза. — Объяснял он. И он солгал. И тебе, и мне. Я пришла не как разъярённая жена. Я пришла как человек, которого тоже обманули. И, кажется, мы с тобой — в одной лодке.
— Мы не в одной лодке, — резко сказала Катя, но не уходила. В её протесте была детская обида. — У нас с Антоном… всё серьёзно.
— Я уверена, — кивнула Лиза. — Особенно серьёзно выглядят конверты с наличными. Это он так романтично ухаживает? Или это оплата твоих «дизайнерских услуг»?
Катя покраснела.
— Это… это просто помощь. У него свой бизнес, наличкой иногда удобнее. А я… я помогаю ему с проектами.
— Катя, — Лиза наконец повернула голову и посмотрела на неё. Девушка отстранилась. — Я замужем за ним десять лет. У нас двое детей. Он никогда в жизни не занимался дизайном и не нанимал дизайнеров. Его бизнес — это поставки стройматериалов. Там всё считается по накладным и безналу. Наличные конверты… это на другое. На содержание.
— Что вы хотите сказать? — прошептала Катя, но в её глазах уже мелькало прозрение. Такое, которое, видимо, уже пыталось пробиться сквозь сказку, но она его упорно глушила.
— Я хочу сказать, что Антон тебе врет. Так же, как и мне. Только мне он говорит, что ты — случайность, пьяная коллега, а потом — друг, который его понимает. А тебе он, наверное, рассказывает, что я — сумасшедшая истеричка, что наш брак давно мёртв, что он вот-вот разведётся, но пока нельзя, из-за денег, из- детей? Примерно так?
Катя опустила глаза. Её молчание было красноречивее любых слов. Лиза видела, как по её щеке скатывается одна-единственная предательская слеза. Девушка смахнула её с яростью.
— Он любит меня, — упрямо, но уже без прежней уверенности произнесла она. — Мы планируем будущее.
— Будущее, где ты будешь вечно ждать его звонков? Где твой ребёнок (у тебя же есть девочка, я слышала её смех в трубке) будет спрашивать, почему папа не живёт с ними? Где он будет приходить к вам уставший, будет говорить о стрессе, о злой жене, которая его не понимает, и о том, что нужно ещё немного подождать? И будет передавать тебе конверты, чтобы «пока было на что жить»?
Катя резко подняла на неё глаза. В них был ужас.
— Как вы… откуда вы знаете про Алину?
— Я ничего не знаю про Алину. Я знаю про его отца. У его отца была такая же вторая семья. Такие же конверты. И такая же ложь. Это у них семейное, Катя. Наследственное. Ты не первая. И, если ничего не изменить, не последняя.
Девушка сидела, сжавшись в комок. Вся её поза выражала такое отчаяние и растерянность, что Лиза почувствовала не злорадство, а горькую, неприятную жалость. Эта девочка, а она была именно девочкой по сравнению с Лизой, тоже стала расходным материалом в хорошо отлаженном механизме семьи её мужа.
— Он сказал… он сказал, что вы уже не живете вместе. Что вы просто тянете из-за квартиры. Что вы холодная, вас ничего не интересует, кроме быта.
— А он тебе рассказывал, что когда он начинал свой бизнес, я работала на двух работах, чтобы оплачивать его курсы и чтобы у нас было что есть? Рассказывал, что я ночами шила детские вещи, чтобы экономить? Что я вытащила его из долговой ямы, когда его первый бизнес прогорел? — Голос Лизы дрогнул, но она взяла себя в руки. — Нет, конечно. В его сказке для тебя я — монстр. А в его сказке для семьи ты — глупая, алчная девка, которая хочет только денег. Он всех ставит в свои рамки. И всем лжёт.
— Зачем вы мне это говорите? — спросила Катя, и в её голосе прозвучала настоящая боль. — Чтобы я ушла? Ну и что? Вы думаете, он вернётся к вам? После всего?
— Нет, — честно сказала Лиза. — Я не верю, что он ко мне вернётся. И я не знаю, вернусь ли я сама после всего этого. Я говорю это, потому что ты имеешь право знать, в какую игру ты играешь. Ты думаешь, ты выиграла приз? Ты получила в нагрузку проблемного мужчину средних лет с кучей долгов, ворохом лжи, вмешательством его наглой семьи и… и моими детьми, которые всё равно будут для него приоритетом. Это тебе нужно?
Катя закрыла лицо руками и тихо заплакала. Не театрально, а по-настоящему — с надрывающимися рыданиями, которые она пыталась задавить.
— Я так ему верила… — выдохнула она сквозь пальцы. — У Алины нет отца… Он так хорошо к ней относился… Он говорил, что мы будем настоящей семьёй.
— И он, наверное, снимает вам квартиру? Не на своё имя, конечно. На имя своей матери, Галины Петровны? Или брата, Игоря?
Катя кивнула, не отнимая рук от лица. Ледяная ясность окончательно воцарилась в голове у Лизы. Схема. Чистая, как слёзы этой девушки. Антон через родственников снимал жильё, передавал наличные на содержание, изолировав свои основные активы. В случае чего, он «ничего не знает», это всё мама или брат «помогают знакомой».
— Катя, — Лиза говорила теперь почти мягко. — Я не требую от тебя ничего. Я не прошу тебя уйти или помочь мне. Просто подумай. Для себя. Для своей дочери. Ты хочешь всю жизнь быть «той самой», которую прячут? Ждать, что в любой момент его законная жена может снова ворваться в твою жизнь? А его брат Игорь… он ведь тоже в курсе? Он тоже помогает?
— Да, — прошептала Катя. — Он иногда привозит конверты, если Антон занят. Говорит, что надо быть осторожнее, что вы… что вы нестабильная.
— Конечно, — усмехнулась Лиза. — Они все заодно. Они закрывают друг другу спины. А мы с тобой по разные стороны баррикады, хотя должны бы быть по одну.
Она встала.
— Мне пора. Решать тебе. Можешь рассказать ему о нашем разговоре. Он примчится, будет уверять тебя, что я сумасшедшая и всё выдумала. И, возможно, ты ему поверишь. Это твой выбор.
Лиза сделала несколько шагов, но голос Кати остановил её. Девушка опустила руки. Её лицо было размыто слезами, но взгляд стал более осознанным, твёрдым.
— А что вы будете делать?
— Я буду бороться, — просто ответила Лиза. — За своих детей. За то, что честно заработала за эти годы. Мне не нужен он. Мне нужна справедливость. И если тебе когда-нибудь тоже понадобится справедливость… — она немного помедлила. — Ты знаешь, где меня найти. Хотя бы через социальные сети.
Она повернулась и пошла прочь, оставив Катю одну на лавочке в сгущающихся зимних сумерках. В её сумке лежал диктофон. Старый, купленный когда-то для детских утренников. Он был включён всё время разговора. Юрист сказал: «В делах о разводе, особенно с финансовыми махинациями, любое подтверждение образа жизни и признание фактов может быть полезно. Но осторожно».
Лиза не чувствовала триумфа. Она чувствовала глухую, ноющую усталость и тяжёлую горечь. Она только что разрушила чужую сказку. И в этом не было радости. Была только суровая необходимость. Ещё один шаг в этой грязной войне, где правда оказалась самым разрушительным оружием. И она только что применила его.