Меня зовут Лика. Или, скорее, меня *звали* Ликой до семи лет. В детском доме №3 города N у меня не было имени. Была фамилия — Петрова, данная по приюту, и номер в журнале — 47. Ликой меня назвали *они*. Но обо всем по порядку.
Мои самые ранние воспоминания — это запах хлорки, воска для полов и дешевой каши. Бесконечный коридор с кафельным полом, по которому гулко отдавались шаги, и большие окна, через которые я часами смотрела на клен во дворе. Он был моим календарем: зеленый — лето, желтый — осень, голые ветки — зима, липкие почки — весна. У меня не было воспоминаний о «до». Ни о маме, ни о папе, ни о доме. Я родилась здесь, в этом мире с графиком, с общими игрушками, с тихим страхом ночи и тихой же радостью солнечного дня на прогулке.
Воспитательница тетя Галина, женщина с усталыми глазами и добрыми руками, говорила, что меня подбросили новорожденной к воротам приюта морозным январским утром. Со мной была только записка: «Нареките Еленой». Но Елен в группе уже было две, так что я стала просто «девочкой Петровой». Я не чувствовала себя несчастной. Не зная другой жизни, я не могла по ней тосковать. Но я чувствовала пустоту. Как тихий, непрерывный фон к всему — ощущение, что я не на своем месте. Что я — чужая. Даже здесь, среди таких же, как я.
Иногда к нам приезжали «гости». Пары, которые ходили по группам, смотрели на нас оценивающими, немного испуганными глазами. Они искали «своего» ребенка. Самых маленьких, самых симпатичных, самых здоровых разбирали быстрее. Я была невзрачной: худенькая, бледная, с прямыми темными волосами и слишком большими, серыми глазами. Я не улыбалась потенциальным родителям, не тянула к ним руки. Я просто смотрела. И они проходили мимо.
Пока однажды не пришли *Они*.
Это был май. Клен за окном уже стоял в сочной, яркой зелени. В группу вошла пара, непохожая на всех предыдущих. Они не выглядели испуганными или жалостливыми. Они выглядели… решающими деловую задачу. Он — высокий, с проседью у видим, в идеально сидящем пальто, с умным, пронзительным взглядом. Она — хрупкая, изящная, в бежевом тренче и с шейным платком, который казался невероятно мягким. От нее пахло не хлоркой и кашей, а чем-то цветочным, холодным и дорогим.
Их звали Артем Владимирович и Алла Сергеевна Волковы. Они поговорили с заведующей, прошли по группе. Их взгляд скользнул по мне, задержался на секунду, и прошел дальше. Я уже привыкла. Отвернулась к окну, к своему клену. Но через минуту я почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернулась. Алла Сергеевна стояла в нескольких шагах и смотрела на меня. Не оценивающе. С каким-то странным, почти болезненным интересом. Потом она что-то тихо сказала мужу. Он подошел, внимательно меня осмотрел.
— Сколько ей лет? — спросил он у тети Галины. Голос был низким, властным.
— Шесть с половиной. Тихая, умненькая девочка. Читает по слогам уже.
— Здоровье?
— По карте — практически идеальное. Простуды редко.
Они переглянулись, кивнули друг другу. Казалось, они общались без слов. Артем Владимирович достал блокнот, что-то записал. Через два дня за мной приехали.
Меня одели в лучшее платье, которое нашлось в общем гардеробе (синее, в горошек, немного великоватое), заплели тугой, неудобный хвост. Тетя Галина плакала, обнимая меня.
— Повезло тебе, девочка. В золотую клетку попадешь. Только слушайся новых родителей, будь хорошей.
Меня вывели к ним на улицу. Рядом с подъездом стояла не машина, а целый лакированный корабль серебристого цвета. Шофер в форме открыл дверь. Внутри пахло кожей и тем же холодным цветочным ароматом, что и от Аллы Сергеевны. Меня посадили между ними. Я сжалась в комок, боясь дышать, чтобы не нарушить эту хрупкую, незнакомую роскошь.
— Тебя будут звать Лика, — сказала Алла Сергеевна, не глядя на меня, глядя в окно на убегающие улицы. — Лика Волкова. Это красивое имя. Оно нам подходит.
— У тебя теперь будет все, — добавил Артем Владимирович. Его голос не был ласковым, но в нем звучала уверенность, которая успокаивала. — Дом, комната, игрушки, учеба. Но мы ожидаем от тебя соответствующих результатов. Дисциплины, старания и благодарности. Ты понимаешь?
Я кивнула, не понимая до конца, но чувствуя тяжесть этих слов. «Благодарность». Это слово будет преследовать меня долгие годы.
Их дом был не домом. Это был особняк за высоким забором в престижном пригороде. Белый, двухэтажный, с колоннами и огромными окнами. Меня встретила экономка — суровая женщина по имени Марфа Игнатьевна. Она провела меня по блестящим паркетным полам в комнату на втором этаже. Комната была размером с полгруппы из детдома. Розовые стены, белая резная кровать с балдахином, кукла в шелковом платье на стуле, книжная полка с новенькими книгами. Это был набор из сказки. Но он не чувствовался своим. Он был как декорация.
— Переоденься, потом спустишься в столовую к ужину, — сказала Марфа и вышла, оставив меня одну.
Я стояла посреди этой нереальной красоты и плакала. Тихо, чтобы никто не услышал. Мне хотелось назад, в знакомый запах хлорки, к голосам других детей, к тете Гале, к своему клену. Здесь было тихо, стерильно и очень, очень одиноко.
Так началась моя новая жизнь. Меня учили всему заново. Как правильно держать вилку и нож. Как не чавкать. Какие темы можно поднимать за столом, а какие — нет. Меня отдали в частную школу, где учились дети из таких же семей. У меня появилась форма, дорогой ранец, репетиторы по английскому и музыке. Артем Владимирович проверял мои оценки каждую неделю. «Четверка» по математике вызывала холодное, разочарованное молчание. Только «отлично» заслуживало короткого кивка. Его одобрение было как солнечный луч из-за густых туч — редкое, ценимое, но не согревающее по-настоящему.
Алла Сергеевна была другим типом холода. Она не интересовалась моими оценками. Она занималась моей «внешностью» и «соответствием». Она выбирала мне одежду (сдержанную, дорогую, неярких тонов), водила к парикмахеру, следила за осанкой. Ее любовь, если это можно было так назвать, выражалась в безупречном обеспечении материальных потребностей и в постоянном, невысказанном сравнении с неким идеалом, которому я никогда не могла соответствовать. Иногда, очень редко, она могла погладить меня по голове, но прикосновение было быстрым, словно случайным. Как будто она боялась прилипнуть.
А еще у них была родная дочь. Арина. Она была на два года старше меня. Златовласая, с голубыми глазами и уверенностью принцессы, рожденной в этом замке. Она с первого дня возненавидела меня. Тихо, изощренно, как умеют ненавидеть дети в таких семьях. Она не дралась, не обзывалась при родителях. Она делала мелкие пакости: прятала мои тетради, шептала одноклассникам, что я «найденыш», «приблудная», случайно оставляла дверь моей комнаты открытой, чтобы залетел ее попугай и поклевал мои рисунки. Когда я жаловалась Алла Сергеевне, та отмахивалась: «Не выдумывай, Лика. Арина — добрая девочка. Ты просто не умеешь с ней общаться. Постарайся заслужить ее расположение».
«Заслужить». Еще одно ключевое слово. Казалось, все в этом доме нужно было заслужить. Любовь, внимание, право на существование.
Я старалась. Боже, как я старалась. Я училась на одни пятерки. Я идеально вела себя за столом. Я играла на фортепиано до тех пор, пока пальцы не немели. Я читала книги, которые одобрял Артем Владимирович. Я носила платья, выбранные Аллой Сергеевной. Я была идеальной куклой, которую они принесли в свой идеальный дом. Но внутри я оставалась той самой девочкой Петровой, которая смотрела на мир большими, испуганными глазами и ждала, когда же ее разоблачат и отправят обратно.
Единственным моим спасением стала библиотека в особняке. Огромная комната с дубовыми панелями, заставленная книжными шкафами до потолка. Артем Владимирович собирал редкие издания, но были там и обычные книги. Я проводила там часы, забираясь в глубокое кресло у окна. В книгах не нужно было заслуживать любовь. В книгах герои просто были. Со своими недостатками, страхами, и их принимали. Я запоем читала истории о сиротах, о найденышах, о тех, кто искал свое место. Я отождествляла себя с ними. Но в отличие от сказок, мой приемный отец не превратился в любящего папу, а мать — в заботливую фею. Они оставались непроницаемыми, далекими.
Когда мне исполнилось тринадцать, случился первый бунт. Несмотря на все старания, я не смогла «вписаться» в их круг. На дне рождения Арины собралась ее компания — такие же златовласые, уверенные в себе дети. Я сидела в углу, как привидение, в своем новом платье от Аллы Сергеевны, и чувствовала, как сквозь меня проходят их насмешливые взгляды. Позже, в комнате, Арина сказала: «Зачем они тебя вообще взяли? Для галочки? Чтобы все думали, какие они благодетели? Ты — их проект по социализации. Живой proof of charity».
Это было как удар ножом. Потому что в глубине души я и сама это подозревала. Я выбежала из дома в слезах и заблудилась в большом парке, что окружал наш район. Сидела на скамейке, плакала и думала о побеге. Куда? В детдом? Меня бы вернули. Или в никуда.
Меня нашел Артем Владимирович. Не на машине с шофером, а пешком. Он сел рядом, не касаясь меня.
— Домой, Лика, — сказал он просто. Не «что случилось», не «иди сюда». Просто констатация.
— Я не хочу быть вашим проектом! — выпалила я сквозь слезы, впервые позволив себе непослушание.
Он помолчал, глядя на закат.
— В этом мире все — проекты, — сказал он наконец. Его голос звучал устало. — Моя компания — проект. Этот дом — проект. Брак — проект. Ты — часть нашего семейного проекта. И от того, насколько успешно ты в нем реализуешься, зависит не только твое будущее, но и репутация семьи. Арина не права в форме, но права в сути. Мы дали тебе возможности, о которых другие могут только мечтать. Твоя задача — оправдать вложения. Эмоции — роскошь, которую не каждый может себе позволить. У тебя пока нет на нее права. Заработаешь — поговорим.
Это был самый честный разговор за все годы. Жестокий, циничный, но честный. Он не обещал любви. Он предлагал договор. И в каком-то смысле это было легче. Я перестала ждать тепла. Я стала работать над «проектом Лика Волкова» с тем же усердием, с каким готовилась к олимпиадам.
Я стала лучшей в школе. Поступила на бюджет в престижный университет на факультет международных отношений — выбор Артема Владимировича. Я научилась вести светские беседы, одеваться со сдержанным шиком, как Алла Сергеевна, разбираться в искусстве. Внешне я стала идеальной копией той девушки, которой они хотели меня видеть. Внутри же росла пустота. Я была как изящная ваза, красивая снаружи, но пустая внутри. У меня не было друзей, только полезные знакомства. Не было увлечений, только хобби, соответствующие статусу. Не было любви. Была только благодарность, которую я демонстрировала, как актриса.
Арина, окончив институт, уехала в Европу, радостно сбежав из-под родительского крыла. Наши редкие встречи сводились к холодным кивкам. Она реализовала *их* проект по-своему — вышла замуж за сына итальянского промышленника. Артем Владимирович был доволен.
Мне было двадцать два, когда в мою жизнь ворвалось нечто настоящее. Его звали Кирилл. Мы встретились на студенческой конференции. Он был из обычной семьи, учился на журналиста, был полон идей, смеха и какой-то невероятной, заразительной жизненной силы. Он не видел во мне «проект Волковых». Он видел *меня*. Ту самую испуганную девочку, спрятанную под слоями правильности. Он называл меня «Леночкой» (узнав мое детское имя) и говорил, что у меня самые печальные и самые красивые глаза на свете.
Я влюбилась. Безумно, отчаянно, как тонущий хватается за соломинку. Впервые в жизни я почувствовала, что меня любят не за что-то, а просто так. Я начала меняться. Стала носить джинсы, смеяться громко, ходить на дешевые выставки и в уютные кафешки, а не в престижные рестораны. Я ожила.
Алла Сергеевна и Артем Владимирович сразу почуяли угрозу их проекту.
— Он тебе не пара, — холодно заявил Артем Владимирович за ужином. — У него нет будущего. Ни положения, ни капитала. Ты выбрала эмоции вместо разума. Разочаровываешь.
— Лика, одумайся, — сказала Алла Сергеевна с легкой брезгливостью. — Ты выглядишь… обыкновенно. Мы столько в тебя вложили.
Их слова больше не ранили так сильно. У меня был Кирилл. Его любовь была моим щитом. Я решила бороться. Мы с Кириллом планировали снять квартиру, как только я получу диплом и работу. Я мечтала о свободе. О жизни без оглядки на «благодарность».
За месяц до моего выпуска Кирилл… исчез. Перестал отвечать на звонки. Его номер не работал. В соцсетях — тишина. Я металась как сумасшедшая, звонила его друзьям. Один из них, сжалившись, сказал: «Лика, отстань. Ему предложили грант на учебу в Штатах. Спонсор какой-то анонимный. Он улетел. И сказал, чтобы ты его не искала. Ему нужно было сделать выбор между тобой и будущим. Он выбрал будущее».
Мир рухнул. Второй раз в жизни меня предали. Но в детдоме меня бросили незнакомые люди. А Кирилла… Кирилла я любила. Его предательство было в тысячу раз больнее. Я впала в апатию. Не выходила из комнаты, не ела, не отвечала на вопросы. Проект «Лика Волкова» дал серьезный сбой.
Именно тогда, в моем самом слабом состоянии, Алла Сергеевна пришла ко мне. Не с упреками. С чашкой чая и странным, непривычно мягким выражением лица.
— Я знаю, что ты переживаешь, — сказала она, садясь на край кровати. — Первая любовь… она всегда кажется концом света. Но поверь мне, это к лучшему. Он был не твоей судьбой.
— Вы… Вы что-то знаете об этом «спонсоре»? — вдруг осенило меня. Я посмотрела на нее. В ее глазах не было ни капли удивления. Только спокойная уверенность.
— Отец позаботился о том, чтобы твоя жизнь не пошла под откос из-за мимолетного увлечения, — сказала она просто. — Мы инвестировали в тебя слишком много, чтобы позволить тебе разбазарить свой потенциал на какого-то неудачника. Это была… превентивная мера.
Тишина в комнате стала густой, звенящей. Я смотрела на эту изящную женщину, на ее безупречный маникюр, на дорогой халат, и меня охватила такая волна ненависти, что я задрожала.
— Вы… купили его? — прошептала я. — Вы заплатили, чтобы он меня бросил?
— Мы предложили ему альтернативу, которую он не смог отвергнуть, — поправила она меня. — И он сделал выбор. Разумный выбор. Как и ты должна сделать сейчас. Встать, прийти в себя и продолжить движение вперед. У тебя есть блестящие перспективы. Отец уже договорился о твоей стажировке в министерстве.
В тот момент во мне что-то сломалось окончательно. Не горе, а последняя надежда. Они контролировали все. Даже любовь. Я была марионеткой, и нити были прочнее, чем я думала.
Я встала. Я сделала вид, что смирилась. Прошла стажировку. Стала работать в указанном месте. Внешне я была идеальной дочерью, благодарной приемной. Внутри — холодная, расчетливая машина, которая выжидала момент.
Моим спасением снова стали книги, а точнее — архивы. Работая с документами, я научилась искать информацию. И однажды ночью, движимая темным, давним любопытством, я начала искать… себя. Настоящую себя. Ту девочку Петрову.
Я знала дату, когда меня нашли. Знала название детдома. Пользуясь служебными возможностями и скудными навыками хакерства, почерпнутыми от одного коллеги-гика, я по крупицам стала собирать информацию. Это было долго, мучительно. Большинство записей того времени были не оцифрованы. Но я не сдавалась. Это стало моей тайной миссией, моим бунтом.
И я нашла. Не в компьютере. В старом архиве ЗАГСа, куда я пробралась под предлогом служебной проверки. Пыльная книга записей о рождении за тот год. Дрожащими руками я листала пожелтевшие страницы. И нашла ее. Запись о рождении. Девочка. Елена. Мать: Соколова Анна Михайловна. Отец: не указан. Место рождения: город N, роддом №2. Дата — за три дня до того, как меня подбросили к детдому.
Соколова Анна Михайловна. У меня закружилась голова. Это имя ничего мне не говорило. Но это было имя. Имя моей матери. У меня была мать. Живая или мертвая? Где она? Почему бросила?
Дальнейшие поиски уперлись в стену. После рождения ребенка Анна Соколова будто испарилась. Ни прописки, ни трудовой книжки, ни следов. Как будто ее никогда не существовало. Это было нелогично. Люди не исчезают бесследно. Если только… если только у них нет на то веских причин. Или могущественных помощников.
Мысль возникла медленно, как ледяная глыба, вырастающая из темной воды. Волковы. Их влияние. Их желание контролировать. Что, если они знали? Что, если они не просто «выбрали» меня из детдома? Что, если они знали, кого берут?
Я стала наблюдать за Аллой Сергеевной с новой, болезненной интенсивностью. Искала в ее чертах сходство. Его не было. Она была хрупкой блондинкой, я — темноволосой и угловатой. Но иногда, очень редко, в определенном ракурсе, в выражении глаз, когда она думала, что ее никто не видит… мелькало что-то неуловимо знакомое. Что-то, что заставляло мое сердце бешено колотиться.
Решающим стал случай. У Артема Владимировича случился гипертонический криз. Его увезли в лучшую частную клинику. Алла Сергеевна, обычно такая собранная, была на грани паники. Впервые я увидела ее без маски холодной, уверенной в себе женщины. Она металась по дому, что-то бормоча, не в силах усидеть на месте. И в этот момент, проходя мимо приоткрытой двери ее будуара, я услышала, как она говорит по телефону, и голос ее был сломанным, полным отчаяния:
— …должен поправиться, он должен! Я не могу одна… не могу все это нести… все эти годы… и она… она смотрит на меня, и я не знаю, сколько еще…
Она замолчала, услышав мои шаги. Но я уже услышала достаточно. «Все эти годы». «Нести». «И она».
Подозрения превратились в уверенность. Но мне нужны были доказательства. Не цифровые, а человеческие. Я решилась на отчаянный шаг. Нашла через знакомых старенькую нянечку, которая работала в том самом роддоме двадцать с лишним лет назад. Встретилась с ней, сунув в руки внушительную сумму денег. Бабушка поначалу отнекивалась, память, мол, не та. Но деньги и мои настойчивые, полные боли глаза сделали свое дело.
— Соколова Анна… — старушка прищурилась, листая свою память. — Да, помню. Не такая, как все. Молодая, красивая. Но глаза… глаза были как у затравленной зверюшки. Родила, от ребенка отказалась сразу. Подписала бумаги. А на следующий день… приехала за ней какая-то важная дама. В шляпке, в дорогой шубе. Забрала все документы, и чтоб ни гу-гу. А мы и рады были. Лишняя проблема с плеч. Думали, может, родственница богатая, стыдно за падшую племянницу. А девчонку вашу, значит, в детдом…
— Эта дама… вы бы ее узнали? — спросила я, сжимая в кармане кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Ой, детка, лицо-то стерлось… Но вот платок… У нее был платок необычный. Шелковый, с вышитыми инициалами. «А» и «С» какие-то вензелями.
«А» и «С». Алла Сергеевна.
Мир перевернулся. Все встало на свои места. Холодность. Отстраненность. Желание контролировать каждую мою шаг. Страх перед моей близостью с Кириллом. Это была не просто брезгливость к чужому ребенку. Это был ужас матери, бросившей свое дитя и теперь наблюдающей, как оно живет под ее крылом, не ведая правды. Это была вина, замороженная годами в лед равнодушия. И Артем Владимирович… Он знал? Конечно, знал. Он был соучастником. Они взяли меня не из благотворительности. Они взяли меня, чтобы скрыть позор жены. Чтобы держать под контролем живую улику. Чтобы я, их кровная дочь, стала их идеальным, благодарным проектом, не ведающим о своем истинном происхождении.
Я вернулась в особняк. Это было уже не дом. Это была сцена чудовищного спектакля, длиною в жизнь. Артем Владимирович поправлялся. Алла Сергеевна снова надела маску собранности, но в ее глазах теперь я читала не просто холод, а животный страх. Она чувствовала, что что-то изменилось.
Я ждала. Ждала подходящего момента. Он настал за ужином в честь выздоровления отца. За столом сидели мы трое. Тишину нарушал только звон приборов.
— Я нахожусь на интересном этапе карьеры, — начала я спокойно, откладывая вилку. — Мне предложили позицию в представительстве за границей. В Женеве.
Артем Владимирович кивнул, довольный. — Отлично. Это соответствует плану.
— Да, — сказала я. — Но перед отъездом я хочу кое-что прояснить. Для собственного спокойствия.
Алла Сергеевна замерла с бокалом в руке.
— Я узнала, кто моя биологическая мать, — сказала я, глядя прямо на нее. — Анна Соколова. Интересная женщина. Исчезла с лица земли после моих родов. Как будто ее и не было.
В столовой повисла гробовая тишина. Артем Владимирович побледнел. Алла Сергеевна поставила бокал, и он зазвенел о тарелку.
— К чему это, Лика? — ледяным тоном спросил отец. — Прошлое должно оставаться в прошлом. Мы — твоя семья.
— Семья? — я улыбнулась, и улыбка вышла страшной. — Семья, которая двадцать три года скрывала от меня правду? Которая купила моего любимого человека, чтобы он меня бросил? Которая держала меня на коротком поводке благодарности и долга? Это не семья. Это тюрьма для душ.
— Лика, ты не понимаешь… — начала Алла Сергеевна, и в ее голосе впервые зазвучала настоящая, неподдельная дрожь.
— Понимаю! — перебила я, вставая. Голос мой гремел, вырываясь наружу после лет молчания. — Я все понимаю! Ты — моя мать. Родная мать. Ты родила меня, стыдясь, что я — плод связи не с твоим могущественным мужем. И чтобы сохранить свой брак, свою репутацию, ты бросила меня. А потом, когда стало можно, ты вернулась. Не как мать. Как благодетельница. Как спасительница. Чтобы я всю жизнь кланялась тебе в ножки за то, что ты позволила мне жить в своем доме, не зная, что это мой дом по праву рождения! Чтобы я называла тебя Алла Сергеевна, а не мама!
Слезы текли по моему лицу, но я не вытирала их. Я смотрела на нее, и наконец-то, наконец-то маска на ее лице треснула. Рассыпалась. Осталась только бледная, постаревшая, испуганная женщина с глазами, полными ужаса и… боли. Да, боли. Той самой, которую она скрывала все эти годы.
— Я… я не могла… — прошептала она. — Он… Артем… Он сказал, что это единственный выход. Что или я отказываюсь от тебя, или он уничтожит меня и моего… твоего отца. Твоего настоящего отца. Он был… никем. Художником. Умер через год после твоего рождения. У Артема была власть. Я была слаба. Я боялась. Потом… потом я выпросила у него позволения найти тебя. Взять тебя. Чтобы ты была рядом. Чтобы я могла хоть так…
— Чтобы ты могла хоть так мучить себя и меня? — закончила я за нее. — Чтобы ты видела каждый день, какую цену заплатила за свое благополучие? И ты думала, что, сделав из меня свою копию, ты искупишь вину? Ты не искупила. Ты ее усугубила.
Я повернулась к Артему Владимировичу. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня не гневно, а с каким-то странным, почти профессиональным интересом. Как на вышедший из-под контроля, но все еще интересный проект.
— А ты… ты взял на содержание плод измены своей жены. Чтобы держать ее в ежовых рукавицах. Чтобы у нее всегда был кнут над головой. А заодно и получить себе идеальную, воспитанную с нуля дочь. Две птицы одним камнем. Блестяще.
— Ты умна, — сказал он наконец. — Я всегда это ценил. Да, это был прагматичный расчет. И он оправдался. Ты стала тем, кем стала. Благодаря нам.
— Я стала никем! — закричала я. — Я стала тенью! Я не знаю, кто я! Я не Лика, не Елена, не Волкова! Я — призрак в вашем идеальном доме! И знаете что? Мне надоело быть призраком.
Я сделала глубокий вдох, вытирая слезы. Теперь я говорила холодно, так же холодно, как они когда-то учили меня.
— Вот мое решение. Позицию в Женеве я принимаю. И я уезжаю. Навсегда. Вы больше не увидите меня. Но это не все.
Я посмотрела на Аллу Сергеевну.
— Ты хотела, чтобы я была благодарна. Хорошо. Я благодарна. Благодарна за урок. Урок того, как нельзя поступать с собственным ребенком. Урок того, что любовь нельзя купить или выпросить. Ее можно только дарить. А ты — не умела.
Я повернулась к Артему Владимировичу.
— А тебе я благодарна за науку. Ты научил меня выживать. Думать на десять шагов вперед
