В декабре 1919-го на центральной площади Кузнецка выстроилась длинная очередь, но люди стояли в ней не за хлебом и не за керосином.
Бородатые партизаны в овчинных полушубках хватали горожан за руки и разворачивали ладонями вверх. Мягкая кожа без мозолей означала смертный приговор, который приводили в исполнение тут же, у забора.
За трое суток маленький сибирский городок потерял сотни жителей, по некоторым подсчётам, каждого пятого.
Человека, который устроил этот суд ладоней, звали Григорий Фёдорович Рогов. На Алтае его до сих пор чтут как «сибирского Чапаева», а в Новокузнецке от этого имени вздрагивают.
Родился Григорий в 1883 году в селе Жуланиха Барнаульского уезда, в бедной крестьянской семье. Ни достатка, ни связей, зато характер у него имелся. Когда призвали на Русско-японскую войну, деревенский парень воевал так, что вернулся фельдфебелем и с тремя Георгиевскими крестами на груди.
Три «Егория», читатель, это не шутка, на всю волость таких героев приходилось от силы двое. В армии Рогов научился командовать людьми, а ещё пристрастился к чтению.
Вернувшись домой, он устроился продавцом в казённую винную лавку, жил при ней же с женой Александрой Сергеевной и детьми (у них было двое дочерей и трое сыновей), а вечерами зачитывался всем, что попадалось под руку. Для деревенского мужика с тремя классами это выглядело чудачеством, но именно книжки, похоже, и определили его дальнейшую судьбу.
В 1914-м лавку закрыли. Семья осталась без крова и заработка. Тут же началась мобилизация, и Рогов ушёл на Первую мировую, в железнодорожный батальон. Вернулся в 1917-м зауряд-прапорщиком, а дома творилось невообразимое:
Эсеры с большевиками, Колчак и белочехи, Сибирь бурлила, как котёл на полном огне. Рогов метался от эсеров к левым эсерам и в конце концов прибился к анархистам.
Лозунг «Анархия — мать порядка» запал ему в душу крепче молитвы.
В июле 1918-го, когда колчаковские каратели стали жечь деревни Причумышья, Рогов собрал в Жуланихе десяток мужиков с берданками. Через несколько месяцев их стало пятьдесят, потом двести, а через год и вовсе пять тысяч.
Походной песней отряда стал «Марш анархистов», а знаменем, чёрное полотнище. Колчак имел с ними серьёзные неприятности: под Сорокино роговцы разгромили полуторатысячный отряд полковника Романовского, под Зырьяновкой порубили семьсот «голубых улан» атамана Анненкова (тех, что наводили страхи на всю Западную Сибирь), а гарнизон в Тогуле, насчитывавший больше тысячи штыков, бежал от них, побросав обозы.
Человек, начавший с десятью мужиками и берданками, за полтора года стал хозяином целого края.
Большевики смотрели на Рогова с понятной тревогой. Союзник полезный, но совершенно неуправляемый. Летом 1919-го Барнаульский комитет РКП(б) отрядил в отряд двенадцать коммунистов во главе с Матвеем Ворожцовым.
Задача звучала обтекаемо: «большевизировать» партизан. Ворожцов был человеком умным и настойчивым, но с Роговым нашла коса на камень.
— Хотя мы и пришли в ревком, но мы не ваши, — Рогов рубанул ладонью по воздуху и отвернулся.
Ворожцов переглянулся со своими. Говорить было не о чем.
Шестого декабря 1919 года Рогов попросту выгнал коммунистов из отряда. Те ушли и увели с собой бо́льшую часть бойцов, сформировав 1-ю Чумышскую Советскую партизанскую дивизию. У Рогова осталось около двух тысяч самых отчаянных, анархисты, бывшие уголовники и мужики, которым терять было нечего.
В середине декабря двухтысячное войско подошло к Кузнецку. Вместе с Роговым в город вошли отряды его соратников Толмачёва и Новосёлова.
Последний был личностью примечательной: бывший фельдшер и убеждённый анархист, он ещё за год до этих событий пытался создать в тайге коммуну «Анархия».
Крестьянам он толковал свои взгляды прямолинейно, утверждая, что любая власть, включая советскую, является угнетением, и останавливать революцию на полпути нельзя. Этот медфельдшер с утопическими мечтами и стал правой рукой Рогова в том, что произошло дальше.
Кузнецк был тихим уездным городком, три-четыре тысячи жителей, купцы и мещане, духовенство да ремесленный люд. Партизаны оцепили город, разоружили ревком и начали «чистку».
Критерием были ладони. Если мозоли есть, то свободен, а если руки гладкие, или, не дай бог, очки на носу и речь грамотная, в сторону, к забору.
Член Кузнецкого ревкома Роман Тагаев оказался свидетелем казней и оставил воспоминания. К дому, где сидели Рогов с Новосёловым, приводили купцов и зажиточных горожан.
— Как жил? — спрашивал Новосёлов, щурясь на очередного бедолагу.
Тот мялся, бледнел, начинал что-то бормотать.
— В сторону, — махнул рукой Рогов.
«В сторону» означало приговор. Кому везло, слышал другое слово: «Свободен», но везло немногим.
Расправа в городе затянулась на трое суток. В докладах Сибревкома сохранились свидетельства о том, что происходило в те дни:
сообщалось, что ядро отряда составляют анархисты и беглые уголовники, а сам Рогов попал под влияние своего «начштаба» Новосёлова.
Особое возмущение вызывало мародёрство:
партизаны не стеснялись грабить, украшали лошадей дорогой парчой, а из церковных облачений шили себе кисеты и даже шаровары.
Эти данные подтверждал и начальник штаба Игнатов, описывая обозы с награбленным добром. Трудно представить себе кисет из поповской ризы, но у Гражданской войны была собственная эстетика, далёкая от здравого смысла.
Сколько людей погибло за эти три дня, точно не знает никто. Чрезвычайная комиссия насчитала восемьсот. Ревком называл цифру в тысячу четыреста.
Историк Полухин, изучавший роговщину по архивным документам, писал:
«Людей уничтожали по классовому признаку. Смотрели на руки: у кого без мозолей, тех казнили, часто изуверским способом».
В записках писателя Зазубрина есть эпизод, в который сложно поверить здоровому человеку.
Спустя годы в Кузнецке он разыскал бывшего партизана Волкова, который, по слухам, вместе с женой участвовал в особо жестоких казнях. Волков даже продал писателю орудие убийства за пять рублей «на память». Можно было бы счесть это страшной байкой, если бы не сухая резолюция председателя исполкома Дудина на полях рукописи.
Чиновник буднично подтвердил, что факт зверской расправы над милиционерами Миляевым и Петровым «общеизвестен и в подтверждениях не нуждается».
Вот так, читатель: «общеизвестен», «в подтверждениях не нуждается». Как будто речь шла о починке забора, а не о живых людях.
Роговцы сожгли в Кузнецке Спасо-Преображенский собор и Одигитриевскую церковь. Одигитриевская была первым каменным строением города, стояла с 1780 года, и именно в ней шестого февраля 1857 года венчались Фёдор Михайлович Достоевский и Мария Дмитриевна Исаева.
Подлинник метрической книги с записью о том венчании сгорел в декабре 1919-го вместе с церковью. Жертвами погрома стала семья купца Окорокова, включая жену и дочь.
Не пощадили и духовенство:
пожилого священника, отца Николая, вывели во двор и казнили на месте.
Партизаны открыли двери местной тюрьмы, выпустив заключенных, а сами верхом въезжали прямо под своды Спасо-Преображенского собора. Даже спустя шесть лет, когда Зазубрин посещал город, следы того погрома и осквернения храма всё ещё были заметны.
Впрочем, у этой истории была и другая сторона медали. Бывшие партизаны до последнего защищали своего командира. Так, член ревкома Коновалов всю жизнь настаивал, что слухи о зверствах, это клевета, а расстреляно было не более дюжины «злейших врагов».
Разведчик Батурин даже собрал архив документов в оправдание Рогова, но после смерти владельца эти бумаги исчезли, что было типичным случаем для того времени.
В конце декабря 1919 года Рогова арестовали за отказ подчиниться приказу Реввоенсовета. Привезли, по злой усмешке судьбы, обратно в Кузнецк, в тюрьму, которую его же люди недавно подпалили (тюрьма, правда, сгорела не до конца).
В Новониколаевске его били и требовали покаяния, а в феврале 1920-го случилось неожиданное. Рогова выпустили, реабилитировали и вручили десять тысяч рублей «в знак признания заслуг перед революцией».
Вдумайтесь: человеку, на чьей совести гибель сотен мирных жителей, дали денег и сказали «спасибо». Советская власть нуждалась в партизанских легендах и закрывала глаза на всё остальное.
Рогов вернулся в родную Жуланиху. От предложенной партийной должности он уклонился, сославшись на плохое здоровье.
Однако идеи его не оставили, потому что он грезил о создании настоящей трудовой коммуны, в которой не будет места ни «белоручкам», ни кулакам, и рассылал по деревням воззвания: «Организуйтесь! Сплачивайте ваши трудовые ряды!» Большевиков он считал такими же захребетниками, как колчаковцев, и не скрывал этого.
Первого мая 1920 года, в день международной солидарности трудящихся (совпадение, конечно, не случайное), Рогов поднял мятеж.
Под чёрным знаменем с надписью «Анархия — мать порядка» его отряд вместе с Новосёловым, Леоновым и Возилкиным ворвался в Тогул и разнёс советские учреждения.
Алтайское бюро РКП(б) тут же выпустило директиву: «Рогова назвать белогвардейцем». Вчерашний герой Гражданской войны, кавалер трёх Георгиев, стал врагом народа за одну ночь.
Несколько недель Рогов с женой прожили в укреплённом лагере глубоко в тайге. Части особого назначения выследили их и забросали лагерь гранатами.
Командир чоновского отряда Чирков выстрелил Александре Сергеевне в спину из винтовки. Жена партизанского вожака погибла в лесу, далеко от людей и дорог.
Третьего июля 1920 года всё кончилось. Рогов с товарищем Возилкиным заночевал на сеновале у крестьянина Тагильцева в деревне Евдокимовке. Тагильцев выждал, пока гости уснут, и побежал в сельсовет.
— Рогов у меня на сеновале, — выпалил он с порога. — Спит.
Дом окружили два десятка местных коммунистов. В перестрелке председатель ячейки Полетаев ранил Рогова в ногу.
Согласно официальным документам, поняв безвыходность положения, партизан застрелился сам. Однако в народе ходила иная молва, и говорили, что Полетаев добил раненого вторым выстрелом, а версию с самоубийством сочинили, чтобы избежать мести со стороны бывших роговцев.
Похоронили его в братской могиле в Хмелёвке; ему было всего тридцать семь.
Уже в 1923 году журналист Андрей Кручина назвал его «сибирским Пугачёвым», отметив, что этот атаман под чёрным знаменем оставил в истории Кузнецкого края страшный кровавый след.
Писатель Вячеслав Шишков создал по мотивам роговщины повесть «Ватага», где Рогов выведен под именем Зыкова. Фурманов, прочитав, отозвался с удовольствием: «Написана повесть хорошо, читается с большим захватом!» Цензура «Ватагу» запретила на десятилетия.
В 2007 году в селе Хмелёвке на Алтае повесили мемориальную доску. В Жуланихе стоит памятник, а один новосибирский журналист ещё ранее, в 2000 году и вовсе назвал Рогова «человеком века».
Веселого во всём этом, читатель, мало. Собора давно нет, и церковь, где венчался Достоевский, тоже не уцелела. Метрическая книга сгорела вместе с ней, а кисеты из поповских риз, надо думать, давно истлели вместе с теми, кто их носил.