— Это не общага вам, а моя квартира! — сказала я мужу, вскинув руки так, словно собиралась подбросить к потолку весь накопленный за годы семейной жизни раздражённый воздух. — Моя! Понимаешь, Степан?
Он стоял посреди прихожей, сутулясь под тяжестью двух огромных сумок его очередного родственника. На сей раз племянника, долговязого парня с вечной ухмылкой, будто он сам себе лучший подарок судьбы.
— Да чего ты заводишься, Марин? — протянул Степан, кивая на гостя. — На пару деньков поживёт и уйдёт. Родня всё-таки.
— Родня? — взвилась я. — Ты же говорил так и про брата, который проторчал у нас две недели и сожрал мои запасы продуктов, словно готовился к голодной зиме! А сестра твоя? Она шесть вечеров подряд занимала мою ванну, будто снималась в рекламном ролике волшебного шампуня!
Племянник кашлянул, стесняясь — или делая вид, что стесняется. Степан пожал плечами, словно признавая поражение, и повёл мальца в комнату.
Я прикрыла глаза. Вот оно — опять. Одно и то же, словно кто-то перемотал кассету семейной хроники и запустил заново. А ведь когда-то я представляла себе жизнь иначе… спокойной, лёгкой, где вечером можно вздохнуть, снять обувь и услышать только тишину, а не топот чужих ног и шуршание чьих-то пакетов.
Когда мы со Степаном поженились, он казался мне надёжным, ровным, добрым. Тогда он обещал, что мы «вдвоём — команда». Я верила. Мы мечтали: я — о собственном уютном доме, где всё подчинено разумному порядку, он — о том, чтобы «у всех был угол». Тогда эти слова звучали почти романтично… пока не превратились в бесконечную вереницу родственников, которые перемещались по нашей квартире, как герои какого-то бродячего спектакля.
Иногда мне казалось, что Степан просто привык жить в окружении людей. Он рос в большой семье — там вечный шум, возня, чей-то громкий смех, запах еды из кастрюль, разговоры, которые перекрывают друг друга. А я выросла в маленькой квартире с мамой, где каждое слово звучало отчётливо, каждый предмет имел своё место, а если кто-то задерживался у нас дольше часа, мама уже начинала нервно поправлять волосы.
С годами мои привычки никуда не делись. Но жизнь рядом со Степаном стала похожа на нескончаемый сериал, где каждый сезон появляется новый персонаж, и каждый обещает уйти «через пару деньков», но заводит свои порядки.
И вот сегодня — очередная серия.
Племянник, вздёрнув рюкзак, прошаркал в комнату, будто она уже его. Я посмотрела на Степана с таким выражением лица, что даже ему, человеку удивительной непрошибаемости, стало ясно: разговор ещё впереди.
Он потянулся ко мне, пытаясь обнять:
— Ну Мариш… ну не кипятись. Всё обойдётся.
— Обойдётся? — тихо повторила я. — Ты правда так считаешь?
В груди что-то дрогнуло, будто сорвалась внутренняя пружина. Я почувствовала, что либо сейчас скажу всё, либо потом буду опять ходить неделями, глотая раздражение, как горькие таблетки.
Степан поднял ладони, будто сдавался:
— Ну давай вечером обсудим? За ужином.
— За ужином, который я приготовлю на троих? Или на четверых? Или у тебя ещё кто-то подъедет? — спросила я с ледяной улыбкой.
Он нахмурился и замолчал.
Мне вдруг стало обидно до слёз, словно я стояла не в квартире, которую сама купила, а на каком-то вокзале, где каждый считает возможным заглянуть в мою жизнь, поставить сумки, что-то попросить, чем-то воспользоваться…
Я чувствовала, что сейчас что-то изменится. Либо я озвучу то, что так долго собиралось во мне, либо утону в этом бесконечном семейном потоке, который постепенно размывает всё, что мне дорого.
Я глубоко вдохнула, словно перед прыжком в холодную воду.
— Степан, — сказала я медленно, отчётливо. — Сегодня вечером мы не будем ничего обсуждать. Я скажу тебе всё уже сейчас…
Он поднял голову и я увидела в его глазах усталость и грусть, которую видела уже много раз. Но сегодня я была настроена решительно.
— Я больше не собираюсь жить, как в проходном дворе. Это мой дом, слышишь? Мой. Я покупала эту квартиру. Я обустраивала её. Я вкладывала сюда всё — силы, деньги, душу. И я не дам превратить её в вечный ночлег для твоей родни.
Степан будто съёжился. Он попытался что-то сказать, но я подняла ладонь:
— Потом. Сейчас я хочу, чтобы ты просто слышал.
И вдруг внутри меня поднялась волна давно забытых воспоминаний — мои мечты о спокойствии, о доме, где можно дышать легко… о том, что когда-то я верила, что Степан будет рядом именно для этого, а не для того, чтобы приводить очередных гостей, словно это его хобби.
Я посмотрела на дверь комнаты, куда ушёл племянник. И поняла: это точка отсчёта. Что-то началось. Или — что-то закончилось.
Степан медленно опустился на стул, тяжело выдохнул, будто я потребовала от него немедленно взобраться на Эверест. Он провёл ладонью по лицу, и я заметила, как он будто постарел за один миг. Но внутри меня не было злости — только твёрдая решимость наконец сказать вслух то, что копилось годами.
— Марин… — начал он осторожно. — Ты же знаешь, я не со зла. Просто… ну, у нас так принято. Если кому-то надо помочь — мы помогаем. Семья же.
— Семья? — я усмехнулась, глядя на него с неожиданной для самой себя мягкостью. — А я кто, по-твоему? Соседка, которую ты снимаешь по абонементу? Или часть той самой семьи?
Он замолчал, и тишина повисла между нами натянутой струной.
Я присела напротив, чувствуя, как перегоревшее раздражение сменяется чем-то новым — спокойным, но непреломным.
— Ты добрый, Степан. Может, слишком. Тебе кажется, что если кому-то негде жить пару дней — ты обязан помочь. Но почему-то получается так, что помогать должен ты, а расхлёбываю всё я. И мой дом.
Он поёрзал, словно под ним оказался стул с гвоздями. Я не повышала голоса — наоборот, говорила спокойно, отчётливо, будто читала новую инструкцию к жизни.
— Когда мы начали жить вместе, мы были ровно вдвоём. Ты помнишь? Наши ужины, разговоры, эти вечера, когда я могла спокойно снять обувь и знать: это наш угол. Наш уклад. Наши правила…
Степан кивнул, виновато глядя в сторону.
— А потом возникли твои родственники. Один, второй, пятый… И каждый раз ты говорил: «Ну что ты, всего на несколько дней». Но эти «несколько дней» складывались в недели, месяцы, и я каждый раз делала вид, что это мелочи. Хотя мелочей не бывает, если они каждый день наступают тебе на пятки.
Он поднял взгляд:
— Я правда не думал, что тебе настолько тяжело…
— Не думал, — согласилась я. — Потому что я молчала. Потому что боялась тебя ранить. Потому что верила — это временно. Но временным всё становится только тогда, когда человек умеет говорить «хватит». Я молчала слишком долго.
Он сжал кулаки, будто готовясь услышать приговор. А я между тем почувствовала, как меня вдруг накрывает странное чувство… свободы? Или, может, просто ясности.
— Я не хочу портить отношения с твоей семьёй. Они обычные люди, у всех бывают трудности. Но я больше не готова превращать дом в гостиницу. Мне нужен порядок. Мне нужен покой. Мне нужно место, где я могу быть собой, а не хозяйкой постоялого двора, которая улыбается, пока внутри всё кипит.
Степан тяжело вздохнул:
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
И вот тут, именно в этот момент, наступил перелом. Я поняла, что он не спорит. Не оправдывается. Он слушает. По-настоящему.
— Я хочу, чтобы мы с тобой жили вдвоём, — сказала я чётко, почти шёпотом. — Пусть племянник поживёт два дня, раз уж ты его пригласил. Но потом — всё. Больше никого без моего согласия. Никого, кто «на пару денёчков». Ни недель, ни месяцев.
Он кивнул. Медленно, тяжело — как будто поднимал штангу.
— Ладно. Ты права. Я… я не думал, что так подвожу тебя. Я привык… что ты выдержишь всё. Что ты сильная.
Я улыбнулась уголком губ:
— Сильная — не значит бесконечная.
Он потянулся ко мне, и я позволила ему взять меня за руку. Его ладонь была тёплой, как раньше, когда всё только начиналось. И вдруг внутри меня стало светлее. Возможно, действительно впервые за долгое время я почувствовала: мы разговариваем как взрослые люди, а не как два актёра, играющих один и тот же заезженный сюжет.
В этот момент дверь комнаты слегка приоткрылась, и племянник высунул нос:
— Э… Я не помешал?
Степан резко обернулся:
— Нет. Но ты пока разберись со своими сумками. И никаких ночных сериалов, ясно?
Парень моргнул от неожиданного тона дяди и тихо прикрыл дверь.
Я посмотрела на Степана с лёгким удивлением.
— Надо же, — сказала я. — Ты можешь говорить уверенно.
Он смутился, но улыбнулся.
— Если надо — могу. Просто раньше не понимал, насколько это важно для тебя.
Мы сидели молча ещё минуту. Кажется, в этой тишине впервые не было раздражения. Только что-то мягкое, тёплое… человеческое.
Потом я поднялась, проведя ладонью по его плечу:
— Что ж. У нас сегодня большая работа — учиться жить так, чтобы никто не чувствовал себя лишним. Ни ты. Ни я. Ни твоя семья, которая будет звонить, но не заселяться у нас, как в бесплатный номер с видом на кухню.
Он фыркнул, почти рассмеявшись:
— Справимся.
Я шла к кухне, думая о том, что жизнь умеет удивлять. Иногда достаточно одного разговора, чтобы почувствовать: да, мы всё ещё партнёры, а не соседи по случайной судьбе.
И когда я уже доставала продукты, услышала его голос из прихожей:
— Марин, ты точно не злишься?
Я улыбнулась, не оборачиваясь:
— Я? Нет. Я взрослая женщина, у которой есть нервы, характер и квартира. И я умею пользоваться всем этим разумно.
Пауза.
— Марин?..
— Да, Стёп?
— А если завтра позвонит мой дядя…
— Степан, — перебила я, хлопнув дверцей холодильника, — хочешь, я задам тебе один простой вопрос?
Он выглянул, почесав затылок:
— Ну давай?
Я повернулась к нему, хитро прищурившись:
— А у тебя что, родня по акции идёт 1+1?