– Пап, давай обсудим квартиру.
Я поставила чашку с чаем на стол. Отец сидел в кресле, смотрел телевизор. Какое-то ток-шоу. Громко. Он прибавлял звук всё сильнее последние месяцы — слух садился.
Три года я возила его по врачам. Каждую неделю. Поликлиника на Садовой — сорок минут в одну сторону, сорок обратно. Это сто шестьдесят минут каждую неделю. За три года получается сто пятьдесят шесть недель. Умножаем — четыреста шестнадцать часов моей жизни. Семнадцать полных суток.
Работу пришлось на полставки перевести. Начальница поджимала губы, когда я просила отпроситься. «Люся, опять?» — «Отца везу, Марина Петровна». — «Ну-ну». Зарплата упала на двенадцать тысяч. За три года это четыреста тридцать две тысячи рублей.
Мой брат Андрей жил в другом городе. Уехал пятнадцать лет назад строить карьеру. Звонил раз в месяц. Приезжал четыре раза за три года. В прошлый Новый год был два дня. Подарил отцу бутылку коньяка. Уехал третьего января.
– О чём обсуждать? — Отец не отрывался от экрана.
– Ну, мы же с тобой вдвоём тут. Я рядом. Андрей далеко. Мне с семьёй тесно, ты знаешь. Однушка. Дочь на раскладушке спит. А у тебя трёшка. Может, оформим как-то?
Восемь лет назад умерла мама. Рак. Последние два года я ухаживала за ней. Больницы, капельницы, ночные дежурства. Я брала отпуск за свой счёт — три недели подряд. Сидела в палате, держала за руку.
Мама говорила: «Спасибо, доченька». Я гладила её по волосам.
Андрей прилетел на похороны. Неделю был. На поминках сидел угрюмый. Уехал. Написал через месяц: «Как дела?» Я ответила: «Нормально». Больше не писал.
Квартира досталась отцу. Мама перед смертью говорила ему: «Петя, раздели справедливо. Люся рядом была. Она заслужила». Отец кивал. «Конечно, Галь. Всё будет справедливо».
– Я всё сам решу, — сказал отец. — Когда время придёт.
– Но, пап, может, сейчас обсудим? Чтобы всё ясно было?
– Не твоё дело. Я справедливо решу. Не волнуйся.
Он взял пульт. Прибавил громкость ещё сильнее. Ведущий кричал что-то про политику.
Я сглотнула. Села рядом на диван. Смотрела в экран. Ничего не видела.
Девять лет назад я вложила в ремонт этой квартиры четыреста пятьдесят тысяч рублей. Отец попросил помочь. Текла сантехника в ванной — ржавые трубы. Обои отваливались на кухне — влага. Линолеум в коридоре продавлен насквозь.
Я тогда премию получила — за годовые показатели. Пятьсот тысяч. Думала, на машину дочери отложу. Она институт заканчивала, мечтала о своей машине. Но отец позвонил: «Доченька, помоги. У меня пенсия маленькая. Не справлюсь».
Я приехала. Посмотрела. Действительно — плохо всё. Сказала: «Давай, пап. Поможем».
Андрей тогда сказал: «Молодец, сестрёнка. Я бы помог, но у меня ипотека. Платежи большие. Ты же понимаешь».
Ремонт делали месяц. Я сама выбирала плитку в ванную — итальянскую, белую с голубым узором. Обои на кухню — моющиеся, светлые. Люстру в зал — хрустальную, отец любил такие. Ламинат в коридор — тёмный дуб.
Прораб спрашивал: «Кто платит?» — «Я». — «Дочка?» — «Дочка».
Четыреста пятьдесят тысяч ушло. Пятьдесят тысяч осталось на чёрный день.
Отец был доволен. Ходил по квартире, трогал стены. «Красота, Люся. Спасибо. Не забуду».
– Ладно, пап. Когда будешь готов — скажешь.
– Скажу, скажу. Иди уже.
Я встала. Пошла на кухню. Вымыла чашки. Протёрла стол. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки. Постояла у окна.
Подумала: он же отец. Он справедливый. Он видит, кто рядом. Кто возит его каждую неделю. Кто вложил деньги. Кто был с мамой до конца.
Он не может не видеть.
Я надела куртку. Попрощалась. Отец махнул рукой, не оборачиваясь.
Я вышла. Села в машину. Завела. Поехала домой.
По дороге думала: может, зря я начала этот разговор. Может, надо было молчать. Ждать.
Но мне правда тесно. Дочь на раскладушке. Мужу в зале на диване спать приходится. А у отца трёшка. Пустая.
Через неделю отец попросил денег.
– Доченька, мне нужно двести тысяч. Срочно.
Мы сидели на его кухне. Я приехала после работы — привезла продукты. Отец выглядел расстроенным. Сидел, мял пальцами салфетку.
– Что случилось? — Я испугалась. — Лечение? Операция? Пап, что?
– Нет, нет. Просто нужны. Очень нужны. Ты же знаешь, я тебе всегда отдаю.
Он действительно всегда отдавал. Если брал, то через месяц возвращал. Три года назад брал пятьдесят тысяч на лекарства — через шесть недель вернул. Два года назад брал тридцать на что-то — вернул через месяц.
Я доверяла.
– Пап, на что тебе столько?
– Понимаешь, мне одна вещь нужна. Срочно. Потом объясню. Сейчас не могу. Но очень надо.
Я посмотрела на него. Он избегал глаз.
– Хорошо. Сейчас схожу в банк.
Я пошла к банкомату. Сняла двести тысяч с накопительного счёта. Это были последние накопления после той премии. Я откладывала на машину дочери — она институт заканчивала, устраивалась на работу. Мечтала о своей машине. Я обещала помочь.
Вернулась. Отдала деньги. Он пересчитал. Сунул в карман.
– Спасибо, доченька. Месяц-два — и верну. Обязательно.
– Хорошо, пап. Только недолго, ладно? Мне тоже нужны.
– Конечно, конечно.
Прошёл месяц. Я не напоминала — неудобно. Но нужны были деньги. Дочь собиралась на практику в другой город. Требовалось оплатить общежитие — двадцать тысяч за два месяца.
Я взяла кредит. Десять процентов годовых. Двадцать тысяч оформила на месяц.
Прошло два месяца. Я решилась напомнить.
– Пап, ты не забыл про двести тысяч?
Он смотрел телевизор. Поморщился.
– Какие двести?
– Которые я тебе дала в апреле.
– А, ну да. Скоро отдам. Немного потерпи.
– Пап, мне правда нужны. Кредит висит.
– Ну, Люся, у меня сейчас нет. Пенсия маленькая. Ещё месяц подожди.
Я кивнула. Ушла.
Ещё месяц прошёл. Кредит наращивал проценты. Уже двадцать три тысячи набежало.
Я не спрашивала больше. Ждала.
Однажды я зашла к отцу вечером. Не предупредила — просто решила проведать. У меня ключи были — он сам дал три года назад, когда начались проблемы со здоровьем. «На всякий случай, — сказал тогда, — вдруг мне плохо станет».
Открыла дверь своим ключом. Тихо. Разделась в прихожей. Услышала голос отца из комнаты — он по телефону разговаривал.
Я хотела окликнуть. Но услышала:
– Да, Андрюш, я всё передал. Двести кинул на карту, как ты просил. На бизнес твой.
Я замерла в коридоре.
Сердце ухнуло вниз. В ушах зашумело.
– Ну, само собой, Люська не знает. Зачем ей? Она и так помогает. А ты далеко, тебе труднее. Надо поддержать. Ты же сын. Продолжатель рода. Тебе семью кормить.
Я стояла. Не дышала.
– Не переживай. Она не узнает. Я сказал, что мне срочно надо. Она не стала выпытывать. Хорошая девочка. Доверчивая.
Пауза.
– Ну да, вернуть — потом как-нибудь. Не сейчас. У меня же пенсия маленькая. Куда мне?
Я тихо закрыла дверь. Вышла из квартиры. Спустилась по лестнице. Села в машину.
Руки тряслись. Я сжала руль. Сильно. Пальцы белые стали.
Двести тысяч рублей. Мои двести тысяч. Мой кредит. Моя дочь без машины.
Он отдал их Андрею. На бизнес.
Даже не сказал.
Я сидела двадцать минут. Потом завела машину. Поехала домой.
Муж встретил на пороге.
– Что случилось? Ты бледная.
– Ничего.
– Люся, ты трясёшься. Что?
Я рассказала. Муж молчал. Потом обнял.
– Я думал, он нормальный.
– Я тоже.
Через неделю я снова напомнила отцу про деньги. Приехала. Как обычно. Привезла продукты. Разложила по полкам.
– Пап, мне правда нужны двести тысяч. Дочери на общежитие. И кредит висит уже три месяца. Проценты растут.
Он вздохнул. Тяжело так. Недовольно.
– Люся, ну у меня сейчас нет. Пенсия же маленькая. Ты знаешь. Четырнадцать тысяч всего. Куда мне взять двести? Потерпи ещё немного.
Я смотрела на него. Он избегал взгляда. Щёлкал пультом. Переключал каналы.
– Хорошо, пап.
Я ушла. Больше не просила.
Двадцать пять тысяч рублей я тратила на него каждый месяц. Продукты — восемь тысяч. Лекарства — семь. Мелкие расходы — ещё десять. Такси иногда — когда я не могла сама везти.
За три года это девятьсот тысяч рублей. Без учёта ремонта. Без учёта потерянной зарплаты.
Он говорил: «Спасибо, доченька». Я кивала.
Но двести тысяч он так и не вернул.
Кредит я закрыла через полгода. С процентами вышло двадцать восемь тысяч.
Через два месяца я пришла убираться — и не нашла мамину шкатулку.
Я зашла в спальню. Открыла шкаф — достать постельное бельё. Стирать надо было.
На полке сверху не было маминой шкатулки.
Красная лакированная шкатулка с золотыми цветами по краям. Китайская. Папа привёз маме из командировки тридцать лет назад.
Там лежали мамины украшения.
Серьги с бриллиантами — отец подарил на двадцатилетие свадьбы. Маленькие бриллианты, но настоящие. Белое золото. Мама носила их по праздникам. Берегла.
Золотая цепочка — тонкая, изящная. Пятьдесят восемь сантиметров. Девятьсот девяносто девятая проба. Весила девять граммов. Я знала — взвешивала, когда мама просила почистить.
Кольцо с сапфиром — бабушкино. Семейная реликвия. Синий камень, маленький, но чистый. Бабушка передала маме перед смертью. Мама говорила: «Люся, это тебе. Храни».
Перед смертью мама держала мою руку. Слабо так. Шептала:
– Шкатулку тебе оставляю. Ты — дочь. Это твоё. Серьги носи. Цепочку тоже. Кольцо береги. Передашь своей дочери.
Отец сидел рядом. Слышал. Кивал.
– Конечно, Галь. Люсе отдам. Всё будет справедливо.
Мама успокоилась. Закрыла глаза.
После похорон отец сказал:
– Шкатулку пока оставлю у себя. Потом отдам. Когда время придёт.
Я не возражала. Думала: ладно, пусть у него полежит. Память о маме.
А теперь шкатулки нет.
Я стояла перед открытым шкафом. Смотрела на пустую полку.
Перелопатила все полки. Открыла все ящики комода. Заглянула под кровать. Ничего.
– Пап! — я вышла в зал. — Где мамина шкатулка?
Он смотрел телевизор. Не повернулся.
– А, шкатулка.
– Где она?
– Я продал.
Ноги подкосились. Я схватилась за косяк двери.
– Как продал?
– Ну, продал. В ломбард отнёс. Мне деньги нужны были.
Я подошла ближе. Встала перед телевизором. Он раздражённо отодвинулся — смотреть мешаю.
– Пап, мама говорила, что это мне.
– Ну и что? Я владелец квартиры. После её смерти всё моё. Я и распоряжаюсь.
– Но это же мамины вещи! Семейные! Бабушкино кольцо!
Он поморщился. Махнул рукой.
– Хватит ныть. Я их продал, и всё. Деньги нужны были. Срочно.
В горле встал комок. Я сглотнула. С трудом.
– Куда? На что?
– Андрею отправил. Ему на расширение бизнеса не хватало. На первый взнос для аренды второго офиса. Попросил помочь. Я и помог.
Я стояла. Молчала. В ушах шумело.
– Сколько? — я едва выдавила.
– Сто двадцать тысяч отдали в ломбарде. Нормально. Честно оценили.
Серьги с бриллиантами. Бабушкино кольцо с сапфиром. Мамина цепочка.
Сто двадцать тысяч.
Андрею на второй офис.
– Ты мне даже не сказал. Не спросил.
– Зачем тебе говорить? Ты бы расстроилась. Зачем тебя расстраивать?
Руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Больно.
– Я восемь лет ухаживала за мамой и за тобой. Восемь лет. Каждый день. Без выходных. Я вложила четыреста пятьдесят тысяч в эту квартиру. Девятьсот тысяч за три года на твоё содержание. Я каждую неделю рядом. А он приезжает раз в год — и ему всё? Всё ему?
Отец повернулся ко мне. Лицо жёсткое. Недовольное.
– Ему труднее. Он далеко. Ему надо помогать. Бизнес непростое дело. А ты тут, рядом. Работаешь. Муж зарабатывает. Тебе чего не хватает?
– Справедливости не хватает.
– Справедливости? Я справедливо всё делаю! Я решаю, что справедливо! Это моя квартира, мои вещи, мои деньги!
– Мамины вещи. Она мне оставила.
– Она умерла! Теперь всё моё!
Я стояла. Дышать было трудно. В груди жгло.
– Пап, это нечестно.
– Честно! Всё честно! Иди уже. Мешаешь смотреть.
Я развернулась. Вышла. Дверь за собой не закрыла. Просто ушла.
Спустилась по лестнице. Села в машину. Положила голову на руль.
Сидела десять минут. Потом завела машину. Поехала домой.
Вечером муж обнял меня. Я плакала в подушку. Долго. Он гладил по спине. Молчал.
Утром я встала. Умылась холодной водой. Собралась. Поехала к отцу.
Приготовила ему обед. Борщ — он любил с фасолью. Котлеты — из свинины с говядиной. Развесила бельё на балконе. Вытерла пыль. Помыла полы.
Он сидел в кресле. Смотрел телевизор.
Я закончила. Вышла к нему.
– Всё, пап. Я поехала.
– Ага. Спасибо, доченька.
Я кивнула. Ушла.
По дороге домой думала: может, я виновата. Может, не так себя веду. Может, требую слишком много.
Но потом вспомнила мамины слова: «Люся, это тебе».
И поняла: нет. Не виновата.
Через месяц он попросил меня отвезти его к нотариусу.
– Люся, завтра отвези меня к нотариусу. На Садовой. К десяти утра.
Он позвонил вечером. Я как раз готовила ужин. Резала овощи для салата.
– Зачем к нотариусу, пап?
– Доверенность оформить надо. На Андрея. На всякий случай.
Нож замер в руке.
– Зачем на Андрея? Он же далеко.
– Ну и что? Пусть будет. Вдруг что со мной — он решать будет. Мужчина всё-таки.
– Пап, может, на меня? Я же рядом. Каждый день.
– Не твоё дело. Я сказал — на Андрея. Приедешь?
Я сглотнула.
– Приеду.
На следующий день я взяла отгул. В третий раз за месяц. Начальница Марина Петровна поджала губы.
– Опять, Люся?
– Отца везу к нотариусу. Марина Петровна, ну очень надо.
Она вздохнула. Подписала.
– В последний раз, Люся. Дальше увольнение.
– Понимаю. Спасибо.
Я забрала отца в девять тридцать. Довезла до нотариальной конторы. Он вышел из машины. Я вышла тоже.
– Ты чего? — он удивился.
– Пойду с тобой.
– Не надо. Я сам.
– Пап, я же уже здесь. Пойду. Вдруг тебе плохо станет.
Он поморщился. Но не стал спорить.
Мы поднялись на третий этаж. Нотариальная контора «Правовед». Секретарь за стойкой — молодая девушка с наращенными ресницами.
– Иванов Пётр Семёнович. Записан на десять.
– Да, проходите. Второй кабинет.
Отец пошёл. Обернулся:
– Ты тут подожди.
– Хорошо.
Я села на диван в коридоре. Ждала. Листала телефон. Ничего не видела. Буквы плыли.
Минут двадцать прошло. Отец вышел. Довольный. Улыбался даже.
– Всё, пошли.
– Оформил?
– Оформил. Быстро. Нормальные ребята.
По дороге домой он молчал. Смотрел в окно. Я молчала тоже.
Довезла его до дома. Он вышел.
– Спасибо, доченька.
– Пожалуйста, пап.
Я уехала.
Весь день не могла успокоиться. Какое-то нехорошее предчувствие. Тревожное.
Вечером не выдержала. Позвонила в ту контору.
– Здравствуйте, вчера мой отец у вас был. Иванов Пётр Семёнович. Можно уточнить, какую доверенность оформил?
Секретарь помолчала.
– Минуточку.
Пауза. Слышно, как она кого-то спрашивает.
– Вы кто по отношению к Петру Семёновичу?
– Дочь. Я за ним ухаживаю. Мне важно знать, на что доверенность. Вдруг медицинская нужна будет.
Она вздохнула.
– Хорошо. Скажу. Но официально мы не можем разглашать такую информацию. Это между нами.
– Конечно. Спасибо.
– Вчера вашего отца не было. Вы ошиблись датой. Он был два месяца назад. Оформлял договор дарения квартиры на имя Иванова Андрея Петровича. А вчера приходил — уточнял детали по налогам.
Сын должен заплатить налог с подарка — это обязательно для не близких родственников. Ой, то есть близких, но не прямых наследников при жизни дарителя. Короче, стандартная процедура.
Я стояла посреди улицы. Телефон выскальзывал из пальцев. Я схватила его обеими руками.
– То есть квартира уже подарена?
– Да. Два месяца назад. Восемнадцатого сентября. Зарегистрировано в Росреестре двадцать четвёртого сентября. Всё официально.
– Спасибо.
Я отключилась.
Стояла. Люди проходили мимо. Кто-то задел плечом. Я не почувствовала.
Два месяца назад.
Восемнадцатое сентября.
Квартира. Трёшка в центре. Семьдесят восемь квадратов.
Я смотрела объявления недавно — из любопытства. В нашем районе трёшки по восемь-девять миллионов идут. Смотря какой этаж. У отца четвёртый. Хороший. Восемь миллионов точно.
Восемь миллионов рублей он отдал Андрею.
Не сказав мне ни слова.
Я села на лавочку. Положила телефон на колени. Смотрела в землю.
Четыреста пятьдесят тысяч на ремонт.
Двести тысяч «в долг» — отдал брату.
Сто двадцать тысяч за мамины серьги — отдал брату.
Девятьсот тысяч за три года на содержание отца.
Четыреста шестнадцать часов за рулём — возить его по врачам.
Четыреста тридцать две тысячи потерянной зарплаты — из-за перехода на полставки.
Итого: миллион семьсот двадцать две тысячи рублей и четыреста шестнадцать часов жизни.
Всё — брату. Который приезжал четыре раза за три года.
А мне — ничего. Даже слова. Даже «спасибо, но квартира Андрею».
Ничего.
Я сидела двадцать минут. Потом достала телефон. Нашла в интернете: «адвокат по наследственным делам Москва».
Записалась на завтра. На шесть вечера.
Приехала домой. Муж открыл дверь. Посмотрел на меня.
– Что случилось?
– Он отдал квартиру Андрею. Два месяца назад. Молча. Вчера уточнял налоги. Я его возила.
Муж замер. Потом обнял меня. Крепко.
– Люся...
– Миллион семьсот двадцать две тысячи рублей я вложила в него за девять лет. Четыреста шестнадцать часов времени. Восемь лет рядом с мамой и с ним. Без отпусков. Без выходных. А квартиру — Андрею. Потому что Андрею труднее. Потому что Андрей — сын. Продолжатель рода.
Я говорила тихо. Спокойно. Внутри была пустота.
– И знаешь, что я сделаю?
Муж молчал.
– Я подам в суд. На оспаривание дарения.
Адвокат приняла меня ровно в шесть.
Ольга Викторовна. Лет тридцати пяти. Строгий костюм, очки. Выслушала внимательно. Записывала в блокнот.
Я рассказала всё. Про ремонт. Про двести тысяч. Про серьги. Про содержание отца три года. Про потерянную зарплату. Про квартиру, подаренную брату.
Она кивала. Задавала вопросы:
– У вас есть чеки на ремонт?
– Да. Я всё храню.
– Выписки с карты — траты на отца?
– Есть. Три года подряд. Двадцать пять тысяч каждый месяц.
– Свидетели, что вы ухаживали?
– Соседи. Врачи в поликлинике — я везде расписывалась как сопровождающий. Медсестра знает меня.
Она посмотрела поверх очков.
– Вы можете оспорить договор дарения. Есть несколько оснований. Первое: вы фактически участвовали в улучшении недвижимости — ремонт на четыреста пятьдесят тысяч.
Это может быть расценено как долевое участие. Второе: вы осуществляли уход за отцом — это может быть засчитано как встречное предоставление, дающее право на компенсацию. Третье: если докажете, что отец был введён в заблуждение или действовал под давлением — но это сложнее.
– Какие шансы?
– Пятьдесят на пятьдесят. Может, чуть выше, если суд примет во внимание все ваши вложения и уход. Но процесс долгий. Полгода минимум. Может, год.
– Я готова.
Она кивнула.
– Тогда я подготовлю иск. Принесите все документы: чеки, выписки, справки из поликлиники, показания свидетелей. Чем больше — тем лучше.
– Хорошо.
Я встала. Протянула руку. Она пожала.
– Люся, вы уверены? Это будет тяжело. Морально. Родственники отвернутся. Отец обидится.
– Он уже обиделся. Когда отдал квартиру не мне.
Она усмехнулась.
– Тогда вперёд.
Вечером я позвонила Андрею. Набрала номер. Три гудка.
– Привет.
– Привет, Люсь. Что случилось?
Голос спокойный. Даже довольный.
– Ты знаешь, что папа тебе квартиру подарил?
Пауза. Длинная.
– Ну... да. Знаю.
– Два месяца назад.
– Ага.
– И ты не подумал сказать мне?
Тишина. Потом вздох.
– Люська, это не моё дело. Это папа решил. Его квартира — его право.
– Ты не подумал, что я восемь лет была рядом? Что я миллион семьсот двадцать две тысячи рублей в него вложила?
– Ну, это твой выбор был. Никто не заставлял.
Голос спокойный. Равнодушный. Даже слегка раздражённый.
– Ты серьёзно так думаешь?
– Люсь, ну что ты хочешь услышать? Что я виноват? Я не виноват. Папа сам решил. Он имеет право распоряжаться своим имуществом.
– Я подаю в суд на оспаривание дарения.
Тишина. Долгая. Потом:
– Ты что, ненормальная?
– Я совершенно нормальная. И я хочу справедливости.
– Люська, это квартира отца! Он сам решил! Он имеет право!
– Имеет. Но я тоже имею право отстаивать свои интересы. Я вложила в эту квартиру деньги, время, силы. Я фактически была совладельцем — через ремонт и содержание. А он даже не удосужился сказать мне, что подарил её тебе.
– Ты опозоришь семью!
– Семью опозорил тот, кто продал мамины серьги и отдал деньги тебе. А мне даже не сказал.
– Ты сука, Люська. Настоящая сука.
Я усмехнулась. Странно, но мне было спокойно.
– Может быть. Увидимся в суде.
Я отключилась.
Положила телефон на стол. Руки не дрожали. Внутри была сталь.
Муж вошёл на кухню.
– Как?
– Подаю завтра.
Он обнял меня.
– Я с тобой.
– Спасибо.
На следующий день Ольга Викторовна подала иск в Пресненский районный суд. Я собрала все документы. Папка толстая получилась.
Чеки на ремонт — сорок три штуки. От плитки до обоев. От ламината до люстры. Всё подписано, датировано. Итого четыреста пятьдесят тысяч рублей.
Выписки с карты — три года. Каждый месяц двадцать пять тысяч. Продуктовый магазин у дома отца. Аптека на Садовой. Такси до поликлиники. Девятьсот тысяч рублей.
Справка из поликлиники — я расписывалась как сопровождающий сто двадцать раз за три года.
Показания соседки тёти Веры с четвёртого этажа — она видела, как я каждую неделю приезжаю, убираюсь, готовлю. Готова свидетельствовать в суде.
Вечером позвонил отец.
– Ты что творишь?!
Голос дрожал. От злости. Или от обиды.
– Здравствуй, пап.
– Андрей мне всё рассказал! Ты подала в суд?! На меня?! На родного отца?!
– Да.
– Как ты посмела?!
– Я посмела восстановить справедливость. Ты отдал квартиру Андрею, даже не сказав мне. Я вложила в эту квартиру миллион семьсот двадцать две тысячи рублей. Это считается долевым участием.
– Какое долевое?! Это моя квартира! Я там жил! Я там живу!
– Жил на мои деньги последние три года. Ел на мои деньги. Лечился на мои деньги. А в ремонт я вложила четыреста пятьдесят тысяч. И я буду требовать компенсацию.
– Ты спятила! Я тебя вырастил! Кормил! Одевал!
– И я тебя восемь лет кормила, возила, лечила. Без выходных. Без отпусков. Четыреста шестнадцать часов за рулём. Четыреста тридцать две тысячи потерянной зарплаты. А ты даже спасибо не сказал. Только брату всё отдал.
– Он мой сын!
– И я твоя дочь. Но ты об этом забыл.
– Ты больная! Ты опозоришь семью! Все будут пальцами показывать!
– Пусть показывают. Мне уже всё равно.
– Я тебя прокляну! Слышишь?! Прокляну!
Я усмехнулась.
– Поздно, пап. Ты уже меня проклял. Когда продал мамины серьги. Когда забрал двести тысяч и отдал Андрею. Когда подарил квартиру, не сказав ни слова.
Я положила трубку.
Сидела на кухне. Пила чай. Руки не дрожали.
Через час пришло сообщение от Андрея:
«Ты больная. Я с тобой больше не разговариваю. Папа из-за тебя слёг. Давление 180 на 110. Надеюсь, ты довольна».
Я ответила:
«Передай, что если нужна помощь — я приеду. Отвезу к врачу».
Ответа не было.
Ещё через час — сообщение от тёти Гали, папиной сестры:
«Люся, как тебе не стыдно! Судиться с отцом! Это грех! Божье наказание будет!»
Я не ответила.
Потом написала двоюродная сестра Марина:
«Люся, я тебя понимаю. Держись. Ты не одна».
Я ответила:
«Спасибо».
Вечером муж сказал:
– Ты уверена? Это будет тяжело.
– Я уверена.
Он обнял меня.
– Я с тобой. Что бы ни было.
Дочь прислала длинное сообщение:
«Мам, я горжусь тобой. Ты всю жизнь была тряпкой. Всё терпела. А сейчас ты показала, что имеешь достоинство. Я люблю тебя. Держись».
Я заплакала. Впервые за два месяца. Не от боли. От облегчения.
Я сделала это. Я сказала «нет». Я поставила границу.
Прошло два месяца.
Отец не берёт трубку. Я звонила три раза — проверить, как он. Сбрасывает сразу.
Один раз взял. Молчал. Потом сказал: «Ты мне больше не дочь» — и отключился.
Андрей написал один раз:
«Надеюсь, ты довольна. Папа из-за тебя слёг. Давление скачет. Говорить не может — так переживает. Врачи говорят, может инсульт быть. Это всё ты. Спасибо, сестрёнка».
Я ответила:
«Передай, что если нужна помощь — я приеду. Отвезу к врачу. Куплю лекарства».
Ответа не было.
Родственники разделились на два лагеря.
Тётя Галя не общается. Написала: «Ты для меня умерла».
Двоюродный брат Серёжа — на стороне отца. Написал: «Стыдно, Люся. Так нельзя».
Двоюродная сестра Марина — на моей стороне. Звонит каждую неделю. Спрашивает, как дела. Подбадривает.
Папина соседка тётя Вера — тоже на моей стороне. Сказала: «Правильно делаешь, девочка. Я всё видела. Ты как лошадь вкалывала. А он ни разу спасибо не сказал. Буду свидетельствовать».
Адвокат Ольга Викторовна сказала:
«Первое заседание двадцать второго марта. Будьте готовы. Принесите все документы. Оригиналы. И свидетелей — если смогут прийти».
Я собрала папку. Всё разложила по файлам.
Чеки на ремонт — сорок три штуки. Итого четыреста пятьдесят тысяч рублей.
Выписки с карты — тридцать шесть месяцев по двадцать пять тысяч. Итого девятьсот тысяч.
Справка из поликлиники — сто двадцать раз я расписывалась как сопровождающий.
Расписка на двести тысяч — я нашла её в старых документах. Отец писал: «Получил от дочери Людмилы двести тысяч рублей в долг. Обязуюсь вернуть». Не вернул.
Показания тёти Веры — написала от руки. Готова прийти в суд.
Вечером я сижу на кухне. Пью чай. Муж читает газету. Дочь делает уроки в комнате.
Спокойно. Тихо.
Раньше я лежала ночами. Не спала. Думала: «Как же так? Почему? Что я сделала не так?»
Теперь сплю нормально. Спокойно.
Раньше виновной себя чувствовала. Думала: «Может, я эгоистка? Может, не так себя веду?»
Теперь думаю: «Я сделала, что могла. Я поступила справедливо».
Дочь вчера сказала:
– Мам, я правда горжусь тобой.
Я улыбнулась.
– Спасибо, солнышко.
– Серьёзно. Ты показала мне, что нельзя давать себя использовать. Что надо отстаивать свои границы. Даже если это родители. Даже если это больно.
Я обняла её.
– Ты умница.
Муж поддерживает. Говорит: «Ты молодец. Стоишь до конца».
Я не знаю, чем закончится суд. Может, выиграю. Может, проиграю.
Ольга Викторовна говорит: «Шансы есть. Хорошие. Но суд непредсказуем».
Но я больше не чувствую себя тряпкой. Не чувствую себя виноватой.
Я сделала то, что должна была сделать.
Отец позвонил позавчера. Поздно вечером. Одиннадцать часов.
Я взяла трубку.
– Люся, давай закончим этот цирк. Забери иск. Я прощу тебя.
Голос усталый. Старый.
– Нет, пап.
– Я же твой отец! Ты не имеешь права судиться со мной!
– Я имею право на справедливость. И я восемь лет была рядом. Каждый день. А ты даже не попрощался, когда отдал квартиру Андрею. Даже не сказал: «Спасибо, Люся, но я решил иначе». Ничего. Просто молча отдал. Как будто меня нет.
– Я имел право!
– И я имею право защищать свои интересы. И интересы своей семьи. Мы живём втроём в однушке. Дочь на раскладушке. Муж на диване. А у тебя была трёшка. Я могла бы в ней жить. С семьёй. Но ты отдал её Андрею. Который приезжал четыре раза за три года.
– Он мой сын!
– А я твоя дочь. Но это, видимо, не имеет значения.
Я положила трубку.
Сидела на кухне. Смотрела в окно. За окном снег шёл. Тихо. Красиво.
Муж подошел. Обнял сзади.
– Не жалеешь?
– Нет.
– Тебе легче?
– Да. Гораздо.
Он поцеловал меня в макушку.
– Я люблю тебя.
– И я тебя.
Суд назначен на двадцать второе марта. Через месяц.
Я буду стоять до конца.
Что бы ни случилось — я не жалею.
Я сделала то, что считаю правильным.
И я наконец сплю спокойно.