— Толя, ну потерпи, я уже в аптеке, тут очередь движется еле-еле, — Лена прижала телефон плечом к уху, пытаясь перехватить поудобнее тяжелые пакеты.
В трубке раздался скорбный, надрывный вздох, от которого у нее привычно заныло в висках. Так вздыхают только люди, уверенные, что мир им задолжал, и проценты по этому долгу капают ежеминутно.
— Леночка, я не тороплю, просто ноги снова «гудят», будто их кипятком ошпарили. И спина… Ох, ладно, я просто лежу и смотрю в потолок, жду тебя как верный пес.
— Я скоро, Тошенька, Галя еще не пришла?
— Галина Сергеевна? Нет, опаздывает, вечно она опаздывает, видимо, я для всех стал обузой.
Лена сбросила вызов и виновато улыбнулась женщине в белом халате за стеклом. Пять лет ее жизнь напоминала бег в колесе, которое кто-то ради шутки еще и поджег.
Авария была глупая, на парковке, но врачи тогда развели руками и сказали туманное «последствия непредсказуемы». Травма позвоночника, психосоматика, фантомные боли — диагнозы сыпались, как осенние листья.
Толя сел в кресло основательно, с трагическим величием свергнутого монарха. Лена работала на двух ставках, чтобы оплачивать его реабилитацию, массажи и специальное питание.
Муж требовал фермерский творог и особые витамины, потому что от магазинного у него, видите ли, случалась тяжесть в желудке.
— Девушка, карта не читается, — равнодушно бросила аптекарша, возвращая пластик.
Лена почувствовала, как внутри все сжалось от липкого, унизительного страха безденежья.
— Попробуйте еще раз, пожалуйста, там точно должны быть деньги.
Оплата прошла, но на счете осталось двести рублей — ровно на проезд и батон хлеба к ужину.
Квартира встретила ее гудением холодильника и звуком работающего телевизора. Толя сидел в своем навороченном немецком кресле посреди гостиной, которую он пафосно называл «пост номер один».
— Купила? — он даже не поздоровался, сразу требовательно протянул руку.
— Привет, Толь, купила, последние забрала, пришлось даже аналог взять, а не тот дорогой бренд.
Он брезгливо поморщился, вертя в руках упаковку, словно это был ядовитый паук.
— Это дешевка, Лена, я же просил оригинал, ты что, на мне экономишь? На моем здоровье, которое и так висит на волоске?
— Толь, состав тот же, а стоит в три раза дешевле.
— Состав… — передразнил он, откидываясь на спинку и прикрывая глаза. — Отношение другое, вот что важно. Ладно, давай сюда, Галина пришла?
В прихожей хлопнула дверь, и вошла Галина Сергеевна — женщина монументальная, с прической, напоминающей взрыв на макаронной фабрике. Ее голос, похожий на иерихонскую трубу, мгновенно заполнил все пространство.
— А вот и я! Пробки, чтоб им пусто было! — гаркнула она, скидывая пальто. — Анатолий Борисович, как ваши чресла, не ломит к дождю?
— Ломит, Галочка, все ломит, — голос мужа мгновенно сменился на бархатный баритон страдальца. — Только ваша уборка меня и бодрит, энергетика у вас… живительная.
Лена почувствовала укол ревности, глупой и бессмысленной. Муж улыбался уборщице так искренне и тепло, как не улыбался жене уже года три.
— Я пойду, мне еще отчеты доделывать, — тихо сказала Лена, но никто не обратил на нее внимания.
Она ушла в спальню, открыла ноутбук, но цифры прыгали перед глазами, не желая складываться в сумму. Из гостиной доносилось назойливое жужжание пылесоса и приглушенный, довольный смех.
Странно, ведь Толя обычно не выносил шума, утверждая, что любой громкий звук вызывает у него мигрень. А тут смеется, да так заливисто.
«Надо радоваться, что ему лучше», — привычно одернула себя Лена, ведь идеальная жена не ищет подвоха, идеальная жена просто пашет.
Утром она убежала в офис, едва проглотив кусок бутерброда и запив его остывшим чаем. Толя еще спал, или делал вид, объясняя это тем, что «организм восстанавливает ресурсы во сне».
День прошел в тумане горящих сроков и нервотрепки. Начальник метал громы и молнии, клиенты тупили, а старая кофемашина в офисе окончательно приказала долго жить.
В три часа дня позвонили из банка: произошла ошибка в переводе, нужно срочно приехать в отделение с паспортом.
— Я отъеду на час, — бросила Лена коллеге и выбежала на улицу.
Отделение банка находилось всего в двух кварталах от их дома. Грех было не зайти, не переодеться в удобное и не взять нормальной еды вместо сухой офисной лапши.
Лена открыла дверь своим ключом, стараясь не звенеть связкой. В квартире не было ни звука, только где-то далеко за окном шумели машины.
Она разулась, стараясь ступать мягко. Может, Толя спит? Не дай бог разбудить, потом весь вечер придется слушать нытье про сбитый режим и скачки давления.
Вдруг из гостиной донеслись странные, ритмичные удары.
Бум. Бум. Бум.
А следом заиграла музыка — не просто музыка, а какая-то дикая, разухабистая латина. Мелодия была быстрой, страстной и совершенно неуместной в доме, где живет тяжелый инвалид.
Лена на цыпочках подошла к двери гостиной, которая была слегка приоткрыта. То, что она увидела, заставило ее замереть, а мозг отказался обрабатывать картинку.
Посреди комнаты, бесцеремонно отодвинув журнальный столик к стене, плясали двое. Галина Сергеевна, в одной руке сжимая швабру как микрофон, а другой размахивая тряпкой, выделывала бедрами такие кренделя, что позавидовали бы танцовщицы карнавала.
А напротив нее…
Напротив нее, отбивая чечетку голыми пятками по паркету, крутился Толя.
Ее Толя. Тот самый, которому она вчера массировала «онемевшие» икры и втирала дорогую мазь. Тот, кого она пересаживала в ванну, срывая собственную спину.
Он двигался с грацией сытого кота, делал глубокие выпады и приседания. Пять лет он убеждал всех в своей беспомощности, а сейчас скакал козликом.
Инвалидное кресло — немецкое, купленное в кредит, который она до сих пор выплачивала, — сиротливо стояло в углу, служа подставкой для пачки сигарет.
Лена смотрела на это шапито, и злости почему-то не было. Было странное, звенящее чувство пустоты, будто из комнаты одним махом выкачали весь воздух.
Она вспомнила, как годами отказывала себе в новых сапогах, ходила в старом пуховике. Как не поехала на море, потому что «Толе нужен покой и особый режим», как плакала в подушку от бессилия.
А он просто… танцевал.
Музыка стихла, и Галина, тяжело дыша и раскрасневшись, с размаху плюхнулась на диван.
— Ох, Толька, ну ты и жеребец! — захохотала она, хлопнув его по бедру — по тому самому месту, которое якобы потеряло чувствительность. — Загнал бабку, ух!
— Есть еще порох, Галюня! — подмигнул ей «инвалид», вытирая пот со лба рукавом футболки. — Сейчас отдышусь и покажу тебе мастер-класс.
Он повернулся к двери, намереваясь, видимо, пойти на кухню за водой.
Их взгляды встретились. Улыбка сползла с лица Толи медленно, как плохо приклеенные обои в сырую погоду.
Он застыл в нелепой позе — одна нога игриво отставлена назад, руки разведены в стороны, словно для объятий. Галина Сергеевна икнула и попыталась прикрыться шваброй, словно щитом.
— Лена? — просипел Толя, мгновенно ссутулившись. — А ты… ты чего так рано?
Лена молчала, разглядывая его ноги — обычные мужские ноги, волосатые, крепкие, с хорошо развитыми мышцами. Вполне себе функциональные конечности.
— Это… это терапия, — быстро заговорил Толя, и голос его начал набирать привычные визгливые обороты. — Шоковая терапия, понимаешь? Галина Сергеевна предложила экспериментальный народный метод!
Он попытался изобразить падение, подкосив колени, но рефлексы сработали быстрее актерского мастерства — он удержал равновесие.
— Через боль! Через не могу! Я только что встал, буквально секунду назад, это чудо, Лена!
— Чудо, — эхом повторила она.
Она прошла в комнату спокойно, размеренно, словно хозяйка, вернувшаяся после долгого отсутствия. Взяла со стола пульт и выключила телевизор.
— Леночка, ты не понимаешь, — Толя начал пятиться к креслу, волоча ногу, как подстреленный партизан в плохом кино. — Я почувствовал импульс, вспышку, и встал! Я хотел тебе сюрприз сделать!
Галина Сергеевна бочком, по стеночке, пробиралась к выходу, стараясь слиться с рисунком на обоях.
— Я, пожалуй, пойду, мусор вынесу, — пробормотала она и испарилась, хлопнув дверью.
Лена подошла к мужу вплотную. Он уже успел плюхнуться в кресло и накрыться пледом до подбородка. Спрятался в домике.
— Ноги гудят? — спросила она, и голос ее прозвучал ровно, чуждо.
— Адски, — кивнул Толя, делая страдальческое лицо мученика. — Это был спазм, конвульсия, я не контролировал себя, тело само двигалось.
— Встань.
— Что? Лена, ты в своем уме? Я только что пережил приступ, мне нужен покой!
— Встань, Анатолий.
Она не кричала, она просто смотрела на него сверху вниз. И в этом взгляде было что-то такое, отчего Толя вжался в спинку кресла.
— Ты жестокая, — прошептал он. — Я инвалид, а ты…
Лена зашла за спинку кресла и крепко взялась за ручки.
— Лена, что ты делаешь?
Она резко, всем весом, наклонила кресло вперед. Толя, взвизгнув, вылетел из него, как пробка из шампанского, приземлился на четвереньки, а потом резво вскочил на ноги.
— Ты с ума сошла?! Ты могла меня убить!
— Видишь? — Лена улыбнулась кривой, но искренней улыбкой. — Ходишь, бегаешь, прыгаешь. Аллилуйя.
Она подошла к шкафу, распахнула дверцы и начала выкидывать вещи мужа прямо на пол. Свитера, джинсы, футболки летели пестрой кучей.
— Лена, прекрати истерику! — заорал Толя, забыв про роль умирающего лебедя. — Да, я хожу! И что? Давно хожу! А ты знаешь, почему я тебе не говорил?
Он выпрямился, расправил плечи, и в его позе появилась наглость.
— Потому что ты — деспот! Ты меня задушила своей заботой, своим контролем! Мне нужен был покой, а ты вечно лезла со своими врачами!
— Покой, — кивнула Лена, вышвыривая его любимую ортопедическую подушку в коридор. — Теперь у тебя будет много покоя и свободы.
— Это моя квартира! Я никуда не пойду!
— Квартира моей мамы, — напомнила Лена, беря с полки папку с его документами. — Ты здесь не прописан, ты здесь просто «лечился».
Она швырнула паспорт ему в грудь, и документ глухо шлепнулся об пол.
— У тебя пять минут, Толя. Или я вызываю полицию и говорю, что в моей квартире посторонний здоровый мужчина угрожает мне расправой.
— Ты не сделаешь этого, — он ухмыльнулся, но в глазах мелькнул страх. — Ты меня любишь.
Толя попытался включить свой фирменный жалобный взгляд, который раньше работал безотказно. Но Лена посмотрела на него и увидела не мужа, а просто мешок с гнилой картошкой, который она тащила пять лет.
— Время пошло, — сказала она и достала телефон, демонстративно начав набирать номер.
Толя понял, что спектакль окончен. Он собирался быстро и зло, кидал вещи в спортивную сумку, бормоча проклятия.
— Ты еще приползешь, — шипел он, застегивая куртку. — Кому ты нужна, старая, замотанная кляча? Я украшал твою жизнь, я давал тебе смысл!
— Вон, — тихо, но твердо сказала Лена.
Когда дверь за ним захлопнулась, она не заплакала. Она подошла к двери и закрыла ее на верхний замок, потом на нижний, потом на цепочку.
Вернулась в гостиную. Посреди комнаты стояло пустое инвалидное кресло, и хром его подлокотников тускло блестел.
Пять лет этот предмет мебели был центром их вселенной, вокруг него строили маршруты, на него молились. Она подошла и со всей силы пнула его ногой.
Кресло легко откатилось к стене, ударившись о плинтус с жалобным звоном.
Потом она взяла телефон и нашла номер скупки медтехники.
— Здравствуйте, у меня есть кресло, немецкое, почти новое. Да, за полцены отдам, хоть сейчас приезжайте и забирайте.
Положив трубку, Лена села на диван — на то самое место, где десять минут назад сидела Галина Сергеевна. В квартире было пусто, но это была не та пустота, которой она боялась раньше.
Это была свобода.
Живот предательски заурчал, напоминая, что стресс стрессом, а обед она пропустила. Лена пошла на кухню, открыла холодильник, где на полке царственно стоял «фермерский творог» для Толи.
Она достала пачку, открыла мусорное ведро и с наслаждением, медленно вытряхнула туда белые зернистые комки.
— Ненавижу творог, — сказала она вслух, пробуя это слово на вкус.
Достала из морозилки пельмени — самые обычные, магазинные, «вредные». Поставила воду на плиту.
Пока вода закипала, она включила радио. Играла какая-то простая, веселая попса, та самая, под которую они танцевали.
Лена замерла на секунду, а потом плечи ее дрогнули. Она хихикнула, потом рассмеялась в голос.
Она смеялась, глядя на пузырьки в кастрюле, и слезы текли по щекам, но это был хороший смех. Смех человека, который только что сбросил с плеч стокилограммовый рюкзак с камнями.
— Танцуй пока молодой! — пело радио, подбадривая ее.
Лена взяла ложку и, неумело пританцовывая, кинула пельмень в кипяток. Брызги полетели на плиту, но ей было абсолютно все равно.
Завтра она поменяет замки, послезавтра подаст на развод. А сегодня она съест эти чертовы пельмени, все до одного, и никто в этом мире не посмеет попросить ее сделать массаж.