Я поняла, что моя жизнь закончилась, когда Клаус начал протирать кота антибактериальными салфетками. Кот спал, а Клаус считал, что на шерсти скопилась пыль и микробы. Это было в Гамбурге, в нашем стерильном трехэтажном доме, где даже мусорное ведро пахло лавандой.
Меня зовут Татьяна, мне сорок. Пятнадцать лет я была «фрау Штольц». Идеальная жена, которая знает, что постельное белье меняют по четвергам, а эмоции проявляют только по праздникам, и то сдержанно. Клаус — финансовый аудитор. Он не злой. Он просто считает, что жизнь — это бухгалтерский отчет. Если дебет с кредитом не сходится — это ошибка, которую надо исправить.
Моя «ошибка» случилась полгода назад. Из Новокузнецка позвонила тетя Валя.
— Танечка, папа ушел. Все случилось внезапно.
Я тогда стояла на кухне, выбирала салфетки к ужину. Телефон выпал из рук. Клаус поднял его, протер дезинфицирующей салфеткой и сказал:
— Это печально. Но лететь сейчас неразумно. Билеты дорогие, виза, санкции. Мы отправим деньги. Это будет рационально.
Я не полетела. Я послушала его. И эта рациональность начала меня разъедать, как ржавчина. Я просыпалась ночью и чувствовала запах угольной пыли и тайги, хотя окно выходило на идеально стриженый газон.
А неделю назад я нашла старый папин блокнот, который забрала с собой при переезде. Там, среди рецептов засолки огурцов, были его рабочие записи. Папа был наладчиком уникальных прессов на заводе. Клаус увидел этот блокнот на столе.
— Выброси этот хлам, — сказал он. — От него пахнет прошлым. В нашем доме не должно быть старых вещей.
В этот момент мое терпение лопнуло. Окончательно. Я посмотрела на Клауса, на его ровный пробор, на его маникюр.
— Ты прав, — сказала я. — Старых вещей не будет.
Утром, пока он был на пробежке, я собрала один чемодан. Взяла блокнот, документы и билет в один конец.
Поезд «Москва-Новокузнецк» шел сквозь снежную пелену. Я специально не летела самолетом. Мне нужно было время, чтобы вытравить из себя Гамбург.
В купе со мной ехал мужчина лет сорока пяти. Представился Михаилом. Крепкий, с глубокими морщинами у глаз и руками, которые, казалось, могут согнуть лом. Он вез вахтовую сумку и банку соленых груздей.
— Угощайся, — просто сказал он, открывая банку ножом. — С картошечкой бы, да где ж ее взять.
— Спасибо, — я взяла гриб руками. Он был скользкий, холодный и пах чесноком. Вкус детства.
— Домой? — спросил Михаил, глядя, как я жмурюсь от удовольствия.
— Пытаюсь вернуться, — честно ответила я. — Только не знаю, ждет ли кто.
— Сибирь всегда ждет, — усмехнулся он. — Она суровая, но не злопамятная. Я вот тоже... мотался по северам, а тянет к своим трубам.
Оказалось, Михаил работает мастером на том же заводе, где всю жизнь трудился отец.
— Тяжко сейчас, — рассказывал он, пока поезд стучал колесами. — Заказов — во! — он провел ребром ладони по горлу. — Оборонка, мосты. А спецов нет. Старые станки стоят, настройки сбиты, а молодежь только кнопки нажимать умеет. Твой батька, говоришь, наладчиком был? Николай Петрович? Да кто ж его не помнит! Легенда. Он станок на слух понимал, как живой организм.
Я прижала руку к груди, где во внутреннем кармане лежал папин блокнот.
Новокузнецк встретил меня серым небом и дымом из труб. Воздух здесь был тяжелым, с привкусом металла. Клаус бы задохнулся через минуту. А я вдохнула полной грудью.
Тетя Валя жила в той же «двушке» на первом этаже. Полы скрипели, ковер на стене висел тот же, что и двадцать лет назад.
— Танечка! — она заплакала, уткнувшись мне в плечо. От нее пахло медикаментами и сдобным тестом. — Худая какая! Кожа да кости! Ну ничего, откормим.
Вечером зашел Михаил — он помог мне донести чемодан с вокзала и обещал заглянуть, посмотреть протекающий кран.
Мы сидели на кухне. Тетя Валя метала на стол все, что было в холодильнике: квашеную капусту, сало с прожилками, горячие пельмени. Пар от них поднимался густым облаком.
— Миш, — сказала я, доставая блокнот. — Посмотри. Это папино.
Михаил вытер руки о штаны, бережно взял старую тетрадь. Листал молча. Его лицо менялось.
— Танька... — выдохнул он. — Ты хоть понимаешь? Это ж настройки гидравлики для «десятки»! Мы с ней полгода бьемся, брак гонит. А тут... тут же каждый шаг расписан! Петрович, ну голова!
В этот момент в дверь позвонили. Настойчиво, требовательно.
Я открыла. На пороге стоял Клаус. В дорогущей пуховой куртке, шапке-ушанке с кокардой (видимо, купил в сувенирном в Москве) и с выражением лица человека, который попал в неприятное место.
— Татьяна, — сказал он по-английски. — Слава богу. Ты забыла подписать доверенность на управление счетом. И я прилетел, чтобы вернуть тебя. Ты просто переутомилась.
Он прошел в квартиру, не разуваясь. Грязь с его ботинок осталась на чистом половичке тети Вали.
— Боже, какой запах, — он зажал нос платком. — Здесь нет вентиляции? Татьяна, собирайся. Я забронировал номер в отеле, здесь оставаться вредно.
Тетя Валя вышла из кухни, вытирая руки.
— Ой, гости! Проходите, чайку сейчас...
Клаус посмотрел на нее как на пустое место. Он прошел на кухню, где сидел Михаил. Увидел накрытый стол. Пельмени в эмалированной миске, сало на газетке, мутная бутылка с домашним напитком.
Лицо мужа перекосило.
— Что это? — он ткнул пальцем в тарелку.
— Пельмени, — тихо сказала я. — Садись, поешь. Ты же с дороги.
— Я не буду это есть! — голос Клауса сорвался на визг. — Это выглядит как корм для животных! Это несъедобно! Ты хочешь мне навредить? Татьяна, ты потеряла рассудок в этой дикости! Мы уезжаем немедленно!
Михаил медленно встал. Он был в простой белой майке, и мышцы на его руках напряглись.
— Слышь, турист, — сказал он очень тихо, но от этого голоса у меня холодок по спине прошел. — Еда на столе — святое. Женщина, которая готовила — святая. Не нравится — иди в свой отель. А на хозяйку голос повышать не смей.
Клаус попятился.
— Кто это? Татьяна, почему здесь посторонний мужчина? Это твой ухажер? Так вот почему ты сбежала!
— Это не ухажер, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается холодное спокойствие. — Это человек. А ты, Клаус, — калькулятор.
Я подошла к нему, взяла его за рукав пуховика.
— Ты прилетел за доверенностью? Я подпишу. Забирай все деньги. Забирай дом. Мне ничего не нужно.
— Ты пожалеешь! — зашипел он. — Ты будешь чахнуть в этой дыре!
— Я здесь буду жить. А там я пропадала.
Я открыла входную дверь и выставила его чемодан на лестничную клетку.
— Уходи.
Клаус вылетел пулей. Я захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. Ноги дрожали.
Тетя Валя плакала в углу. Михаил подошел, налил в стопку домашнего напитка.
— Выпей, Тань. Полегчает.
Я выпила. Обожгло, но сразу стало теплее.
— Простите, теть Валь, — сказала я. — За сцену эту.
— Да тьфу на него, — махнула рукой тетка. — Глаза у него рыбьи. Пустые. Не наш человек.
На следующий день мы с Михаилом пошли на завод. Начальник цеха, увидев папин блокнот, обрадовался невероятно.
— Возьму, — сказал он. — Технологом пойдешь? Зарплата, конечно, не немецкая, но на жизнь хватит. Нам такие кадры нужны. Ты ж язык знаешь, оборудование у нас новое китайское приходит, переводить инструкции некому.
Я осталась. Первые месяцы было очень тяжело. Я отвыкла от ранних подъемов, от крепких выражений в цеху, от холода на остановках. Но каждый раз, когда я видела, как по конвейеру идет готовая деталь, которую мы настроили по папиным записям, я чувствовала себя живой.
Клаус прислал бумаги на развод. Я подписала.
А через полгода, когда мы с Михаилом возвращались со смены (он теперь провожал меня каждый день), он вдруг остановился у подъезда.
— Тань, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Я мужик простой. Красиво говорить не умею. Но ты это... переезжай ко мне. Вдвоем-то теплее. Да и тете Вале полегче будет.
Я посмотрела на него. На его надежные плечи, на руки в ссадинах, на глаза, в которых не было ни капли притворства.
— Перееду, — сказала я.
Прошло два года.
Вчера я шла с работы, а мороз был такой, что ресницы слипались. Минус сорок два. Я бежала домой, мечтая о горячем чае.
Дома пахло жареной картошкой и укропом. Миша возился на ковре с нашим сыном, годовалым Лешкой. Лешка хохотал, пытаясь отобрать у папы отвертку.
— О, мать пришла! — улыбнулся муж. — Замерзла? А мы тут полку вешаем. Помогай.
Я села на пол, прямо в шубе, обняла их обоих.
На телефоне звякнуло уведомление. Сообщение от Клауса (он иногда писал, поздравлял с официальными праздниками): «Татьяна, надеюсь, ты в порядке. У нас кризис, цены на газ выросли на 4%. Это катастрофа».
Я посмотрела на сообщение, потом на своего сына, который деловито грыз сушку, на мужа, который подмигнул мне.
— Миш, — сказала я. — А у нас есть катастрофы?
— Есть, — серьезно ответил он. — Сметана закончилась. Лешка все съел.
Я рассмеялась. В этом и была правда. Там, в Европе, катастрофа — это цифры в счете. А здесь катастрофа — это когда нет сметаны к пельменям. Но это поправимо. Магазин за углом работает до десяти.
Я дома. И пельмени у нас самые вкусные.
Спасибо всем за донаты, комменты и лайки ❤️ Поделитесь рассказом с близкими!