Руки у Нины дрожали — мелкой, противной дрожью, которую не унять, хоть в кулаки сжимай, хоть под бёдра прячь. Она сидела на табуретке, глядя на пустую клеёнку кухонного стола. Три года она этот стол драила трижды в день, чтобы ни крошки. А теперь — всё равно.
Запах в квартире Петра Андреевича стоял тяжёлый, въевшийся. Смесь корвалола, старой пыли, хлорки и чего-то сладковато-приторного, что бывает только там, где долго лежал больной человек. Нина открыла форточку на кухне, но воздух с улицы не заходил — стоял, будто приклеенный.
— Ну вот и всё, Нин, — Артём стоял в дверях, не снимая ботинок. На подошвах у него была грязь, но он топтался на коврике так, словно это имело значение. — Отмучился батя.
Нина не подняла головы. Трое суток без сна. Сначала агония, потом морг, потом бесконечная круговерть с документами, которую Артём благополучно спихнул на неё, потому что «ты же медик, ты там всех знаешь».
— Похороны я оплатил, — Артём полез во внутренний карман куртки, достал чеки, повертел и сунул обратно. — Мать там вообще никакая, лежит пластом. Говорит, сердце прихватило так, что дышать не может. Тебе привет передавала.
— Спасибо, — голос у Нины был сиплый.
— Ты это... собирайся потихоньку, — Артём посмотрел на часы. Дорогие, массивные, на широком ремешке. Купил себе месяц назад, сказал — премия. Нина тогда промолчала, хотя у неё зимние сапоги просили каши уже второй сезон. — Квартиру надо будет освобождать. Мать говорит, продавать будем. Ей деньги нужны, сама понимаешь, здоровье ни к чёрту. Да и у нас с тобой кредит за машину висит, надо гасить.
Нина подняла голову. В висках стучало глухо, как через вату.
— В смысле — продавать?
Тихо спросила. Без вызова. Просто не поняла.
Артём дёрнул плечом, отвёл глаза в сторону, на старый советский гарнитур.
— Ну а как? Наследство, Нин. По закону — половина матери, половина мне. Мы уже с риелтором созванивались, он говорит, район хороший, двушка уйдёт быстро.
— Артём. — Нина встала. Ноги были ватные. — Мы же договаривались. Три года назад. Ты, я, Людмила Григорьевна. Вы же мне в глаза смотрели. «Ухаживай за отцом, квартира твоя будет». Я работу бросила. Я стаж потеряла. Я тут жила без выходных три года.
Артём скривился, как от зубной боли.
— Ой, ну не начинай, а? Нин, ну ты же не чужая. Ты — семья. Ты отцу помогала, а не за квартиру работала. Это же по-человечески, по-родственному. Как ты вообще можешь сейчас, когда отец только остыл, про квадратные метры думать?
— Я не про метры. — Нина шагнула к нему. — Я про то, что мне тридцать семь лет, Артём. У меня ни работы, ни денег, ни дома своего. Вы меня использовали.
— Никто тебя не использовал! — он повысил голос. — Тебя кормили, поили, одевали. Я тебе каждый месяц деньги давал? Давал. Ты тут жила бесплатно? Бесплатно. А могла бы снимать, между прочим. Ты посчитай, сколько аренда сейчас стоит. Ты нам ещё спасибо должна сказать, что мы тебя не попрекаем.
Нина смотрела на него и видела, как у него дёргается жилка на шее. Знакомая жилка. Она всегда дёргалась, когда он врал или хотел, чтобы всё было по-его, но чужими руками.
— Спасибо? — переспросила она. — За что спасибо? За то, что я горшки выносила? За то, что я Петра Андреевича с ложечки кормила, когда вы нос воротили? Людмила Григорьевна за три года десять раз приехала. Чаю попить.
— Не смей мать трогать! — рявкнул Артём. — У неё давление! Она мужа потеряла! А ты тут торговлю устроила. Короче, так. Неделя тебе на сборы. Вещи свои пакуй и переезжай обратно ко мне. Места хватит. А эту квартиру мы на продажу выставляем. Всё, разговор окончен.
Он развернулся и вышел. Хлопнула тяжёлая железная дверь. Нина осталась стоять посреди кухни, где пахло бедой и старым линолеумом.
⠀
Три года назад всё выглядело иначе.
Тогда, в этой же кухне, сидели Людмила Григорьевна — в норковой шапке, которую не снимала даже в помещении, «чтобы причёску не помять», — и Артём. Пётр Андреевич только вернулся из больницы, лежал в дальней комнате, стонал тихонько. Перелом шейки бедра в шестьдесят шесть — приговор, если не заниматься.
— Ниночка, деточка, — Людмила Григорьевна держала её за руку своими пухлыми, ухоженными пальцами с массивными золотыми кольцами. — Ну кто, если не ты? Сиделка — это чужой человек в доме. Вдруг обворует? Вдруг обидит Петеньку? А ты — своя. Ты медик, ты уколы умеешь, ты знаешь, как повернуть, как помыть.
— Людмила Григорьевна, я работаю, — оправдывалась тогда Нина. — У меня сутки через трое, мне нравится. Я не могу уволиться.
— Нин, ну какая работа? — вступал Артём. — Копейки твои? Я больше заработаю, если буду спокоен за отца. А ты дома будешь, в тепле, не надо по ночам в приёмном покое дежурить.
— А стаж? А пенсия потом?
— Ой, до пенсии ещё дожить надо! — махала рукой свекровь. — Зато мы решили: вот эта квартира, Петенькина, она же на него приватизирована, — она твоя будет. Мы с Артёмом всё обсудили. Это будет тебе компенсация. Справедливая плата за твой труд и любовь. Завещание потом напишем, или дарственную, как удобнее будет. Ты только согласись.
И Нина согласилась. Поверила. Потому что Артём кивал. Потому что Пётр Андреевич был ей жалок — он всегда к ней по-доброму, конфеты тайком совал, когда свекровь не видела, называл «дочка».
Первый год был адом. Пётр Андреевич — грузный, под сто килограммов. Ворочать его — как мешки с цементом таскать. Спина у Нины «отстегнулась» через два месяца. Артём купил пояс из собачьей шерсти и сказал: «Терпи, всем тяжело».
Деньги он выдавал строго под отчёт.
— Артём, нужны памперсы, пелёнки впитывающие, мазь от пролежней — хорошая, с серебром, а не та дешёвка, что в аптеке по льготе, — говорила Нина, протягивая список.
— Опять? — морщился муж. — Вы что, их едите? Пять тысяч на прошлой неделе давал!
— Упаковка памперсов — тысяча двести. Её на три дня хватает, если по-человечески менять, а не держать в мокром.
— Экономнее надо, Нин. Экономнее.
Нина экономила. На себе. Перестала покупать косметику. Стриглась сама перед зеркалом. Вещи донашивала старые. Подруги сначала звонили, звали гулять, но что она могла ответить? «Не могу, мне надо свёкра кормить»? Постепенно звонки прекратились.
А Людмила Григорьевна жила своей жизнью. Театры, санатории, «группа здоровья» в парке.
— Как там наш папа? — спрашивала она по телефону бодрым голосом.
— Плохо, — честно отвечала Нина. — Пролежни не заживают, ест плохо, бредит иногда.
— Ой, не расстраивай меня, у меня сразу тахикардия! Ты делай всё, что нужно, ты же специалист.
⠀
На следующий день после похорон позвонила мать.
— Ну что? — голос у матери был сухой, как осенний лист. — Оформили квартиру?
— Нет, мам. Сказали — по закону делить будут. Мне — ничего.
В трубке повисла тишина. Нина слышала, как мать тяжело дышит.
— Я тебе говорила, — наконец сказала она. — Собирай манатки и едь ко мне.
— Не поеду, мам. Стыдно.
— Стыдно ей! А горшки три года выносить не стыдно было? А мужу твоему не стыдно? Ладно, делай что хочешь. Денег выслать?
— Не надо. У меня есть немного. Отложенные с продуктов.
Нина соврала. Денег не было. В кошельке лежало двести рублей мелочью и карта, на которой был ноль.
Она начала собирать вещи. Их оказалось немного. Халат, пара спортивных костюмов, стопка книг, старый ноутбук. Всё уместилось в две сумки.
Квартира смотрела на неё пустыми стенами. Здесь, на этих обоях, остались следы её жизни. Вот пятно от зелёнки — Пётр Андреевич выбил пузырёк из рук, когда бредил. Вот царапина на косяке — это они с врачом скорой носилки заносили, когда у свёкра случился криз.
Нина зашла в комнату Петра Андреевича. Кровать уже разобрали — матрас стоял у стены, свернутый в рулон, панцирная сетка сиротливо прислонилась к шкафу.
«Людмила Григорьевна просила прибраться тут перед продажей, — вспомнила Нина слова мужа. — Чтобы товарный вид был».
Она вздохнула и открыла ящик письменного стола. Там лежали старые квитанции, инструкции от лекарств, очки в роговой оправе с отломанной дужкой. Нина начала сгребать всё в мусорный пакет.
Рука наткнулась на что-то твёрдое под стопкой газет «Аргументы и факты» за 2023 год. Плотный конверт из крафтовой бумаги. Заклеенный. Без надписей.
Нина повертела его в руках. Вскрывать не хотелось — чужое же. Но потом подумала: какое чужое? Она тут три года была ближе к нему, чем кто-либо.
Надорвала край.
Внутри лежал лист бумаги в клеточку, исписанный дрожащим почерком, и официальный бланк с гербовой печатью.
Она развернула листок.
«Ниночка, дочка. Я знаю, что умру скоро. Сил нет. Я вижу, как ты мучаешься со мной. Прости меня, старого дурака, что стал обузой. Артёмка — он весь в мать, жадный, своего не упустит, а чужое прихватит. Люда — та вообще страшный человек, хоть и жена мне. Они тебя обманут, Нин. Как пить дать, обманут. Обещали квартиру — не дадут. Поэтому я нотариуса вызвал, когда ты за лекарствами ездила, а Артём на работе был. Соседку бабу Шуру попросил свидетелем быть, она не выдаст. Вот завещание. Квартира твоя. Никому не отдавай. Живи. И не поминай лихом».
У Нины перехватило дыхание. Она развернула второй документ.
«Завещание. Я, Самойлов Пётр Андреевич... находясь в здравом уме и твёрдой памяти... всё моё имущество, а именно квартиру по адресу... завещаю Самойловой Нине Алексеевне...»
Дата — полтора года назад. Печать нотариуса. Подпись Петра Андреевича — корявая, но узнаваемая.
Нина села на пол. Прямо на пыльный паркет. Слёзы хлынули — не горькие, а какие-то злые, горячие.
— Спасибо, папа, — прошептала она в пустоту. — Спасибо, Пётр Андреевич.
⠀
Вечером она приехала к Артёму. В их общую квартиру, где она не жила три года.
Дома пахло чужими духами. Сладкими, резкими. В ванной на полочке стоял чужой шампунь — «Для объёма и блеска». У Нины волосы были короткие, жёсткие, ей такой не нужен.
Артём сидел на кухне, ел пельмени из пачки.
— О, явилась, — буркнул он, не отрываясь от телефона. — Вещи привезла?
— Привезла.
— Ну и молодец. Завтра мать приедет, ключи отцовские заберёт. Риелтор уже клиентов нашёл, смотреть будут.
Нина села напротив.
— Артём, а кто у нас шампунь забыл?
Он поперхнулся пельменем.
— Какой шампунь? Ты о чём? Это... это мамин. Она заходила, голову мыла. У неё воду отключили.
— Мама твоя таким дешёвым не пользуется, — спокойно сказала Нина. — И духи у неё другие. «Шанель», кажется? А тут пахнет чем-то с рынка.
Артём швырнул вилку на стол.
— Слушай, ты мне голову не морочь! Я работаю как вол, содержу тебя, а ты ещё сцены ревности устраиваешь? Да, была женщина! И что? Ты три года там с горшками возилась, на жену похожа не была. Серая, измотанная, пахнет от тебя лекарствами. Мне живым человеком себя чувствовать надо, понимаешь?
— Понимаю, — кивнула Нина. — Очень хорошо понимаю.
Она не стала кричать. Не стала бить посуду. Просто встала и пошла в спальню. Легла на край кровати, свернулась калачиком. Конверт лежал у неё в сумочке, под подушкой. Он грел.
⠀
Утром она пошла к нотариусу. К тому самому, чья фамилия стояла на печати.
Женщина-нотариус, строгая, в очках, посмотрела документы, проверила по базе.
— Всё верно, — кивнула она. — Завещание действующее, не отменялось, не изменялось. Вы хотите подать заявление о принятии наследства?
— Хочу.
— Пишите. Вот образец.
Нина писала, и буквы ложились ровно, уверенно. «Прошу выдать свидетельство о праве на наследство...»
⠀
Через две недели начался ад.
Людмила Григорьевна узнала. Она пришла к тому же нотариусу — оформлять «свою законную долю» как вдова. А ей говорят: извините, уважаемая, есть завещание. На всё имущество. В пользу Самойловой Нины Алексеевны.
Звонок раздался, когда Нина была в душе. Телефон разрывался так, что чуть не упал со стиральной машинки.
— Ты! Воровка! Мошенница! — кричала в трубку свекровь. — Ты его заставила! Ты ему что-то подмешивала! Ты воспользовалась, что он не в себе!
— Он был в себе, Людмила Григорьевна, — спокойно ответила Нина. — Нотариус это подтвердил. И справка есть от психиатра — Пётр Андреевич специально её получил перед составлением завещания.
— Мы тебя засудим! Мы тебя в тюрьму посадим! Артём сейчас приедет, он тебе устроит!
Артём прилетел через полчаса. Глаза бешеные, руки трясутся.
— Ты что натворила? — он навис над ней. — Отдай документы! Отдай по-хорошему! Это квартира родителей! Ты к ней никакого отношения не имеешь!
— Имею, — Нина смотрела ему прямо в переносицу. — Самое прямое. Я за неё заплатила. Тремя годами жизни. Твоим предательством. Твоими изменами.
Артём замахнулся.
Нина не дёрнулась.
— Ударь, — сказала она тихо. — Давай. Сниму побои, напишу заявление. Тебе ещё судимости не хватало для карьеры.
Артём опустил руку. Отвернулся.
— Подавись ты этой халупой. Но учти — жизни я тебе не дам. Мать адвоката наняла. Он тебя в порошок сотрёт.
— Посмотрим, — сказала Нина.
⠀
Суд длился четыре месяца.
Адвокат Людмилы Григорьевны пытался доказать, что Пётр Андреевич был недееспособен, что принимал сильнодействующие препараты, влиявшие на сознание.
Нина принесла медицинскую карту. Вызвали лечащего врача.
— Пётр Андреевич был в ясном сознании, — подтвердил доктор, пожилой усталый мужчина. — Да, болел. Да, страдал. Но с головой у него был полный порядок. Перед составлением завещания его осмотрел психиатр, есть заключение. А вот родственников я его... гм... редко видел. Только невестку. Она за ним как за ребёнком ходила.
Людмила Григорьевна в суде устраивала спектакли. Хваталась за сердце, пила валерьянку, плакала навзрыд.
— Она нас рассорила! Она настроила Петеньку против семьи! Она змея!
Судья, женщина лет пятидесяти с уставшими глазами, смотрела на это с каменным лицом.
— Истец, у вас есть доказательства давления на наследодателя? Факты? Свидетели?
— Я чувствую! Я знаю! — кричала свекровь.
Иск о признании завещания недействительным суд отклонил. Завещание признали законным. Но Людмила Григорьевна как нетрудоспособная супруга получила обязательную долю — одну четвёртую от стоимости квартиры. Статья 1149 Гражданского кодекса — закон есть закон, и обойти его нельзя даже с самым правильным завещанием.
Когда судья зачитывала решение, Артём сидел, опустив голову. Он-то рассчитывал на половину, а получил — ничего. Трудоспособный сын при наличии завещания не наследует ни копейки. Обязательная доля ему не положена.
⠀
Нина получила свидетельство о праве собственности. В тот же день поехала в квартиру, вызвала мастера и сменила замки.
Потом подала на развод.
Обязательную долю свекрови — около миллиона рублей — пришлось выплачивать. Нина заняла у матери, оформила рассрочку через нотариуса. Людмила Григорьевна, поджав губы, подписала соглашение: деньгами, не долей. Долю в квартире с невесткой делить она не желала.
На суде по разводу Артём попытался сделать последний финт.
— Квартира получена в браке! — заявил он. — Я требую раздела имущества! Половина — моя!
Юрист, которого Нина наняла на деньги, занятые у матери — мать, узнав про завещание, прислала всё, что было на книжке, — спокойно ответил:
— Ваша честь, статья 36 Семейного кодекса Российской Федерации. Имущество, полученное одним из супругов во время брака в порядке наследования, является его собственностью. Разделу не подлежит.
Артём вышел из зала суда красный как варёный рак.
— Ну и живи одна, — бросил он Нине. — Кому ты нужна? Старая, без денег. Сгниёшь там, как отец.
Нина не сгнила.
Одну комнату она сдала — молодой паре, студентам. Пятнадцать тысяч в месяц. Небольшие деньги, но стабильные: хватало платить за коммуналку и потихоньку возвращать долг матери.
Она вернулась в медицину. Сначала было страшно — руки отвыкли, названия препаратов появились новые. Но опыт никуда не делся. Через полгода она уже работала в частной клинике процедурной медсестрой. Зарплата — не миллионы, но белая, стабильная, и главное — своя.
Артём женился через год. На той самой, с шампунем для объёма. Девочке двадцать два, ресницы до бровей, губы уточкой.
Нина видела их один раз, случайно, в супермаркете. Артём толкал тележку, нагруженную пивом и чипсами, а новая жена висела у него на локте и канючила:
— Тём, ну купи креветок! Ну Тём!
Артём выглядел постаревшим, обрюзгшим. Жилка на шее дёргалась.
Людмила Григорьевна теперь звонила новой невестке. Нина знала — город маленький, слухи ходят быстро.
— Светочка, Артёмчик любит, чтобы котлетки были паровые, у него желудок... И не забудь, мне завтра надо в поликлинику, отвезёшь?
⠀
Нина сидела на своей кухне. Теперь здесь пахло кофе и свежей выпечкой — она научилась печь кексы, просто для себя.
На стене висела фотография Петра Андреевича. Молодой, улыбается, щурится от солнца.
— Ну что, папа, — сказала Нина, поднимая чашку. — Живём.
Она открыла учебник анатомии. Ей тридцать восемь. Она поступила в медицинский колледж на вечернее отделение — на старшую медсестру. Хотела расти.
Телефон звякнул. Сообщение.
От матери: «Доча, я пирожков напекла, передам с поездом. Встречай завтра».
И следом — от незнакомого номера: «Нина Алексеевна? Это Игорь, электрик из клиники. Вы просили розетку посмотреть. Можно я сегодня заскочу? И... может, кофе потом выпьем?»
Нина улыбнулась. Посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Там больше не было загнанной женщины с потухшими глазами. Усталая — да. Но свободная.
— Заскакивай, Игорь, — сказала она вслух. — Розетка — дело нужное. А кофе у меня вкусный.
Она отложила телефон и вернулась к анатомии. Латынь сама себя не выучит.
⠀
А через неделю пришла Людмила Григорьевна.
Нина увидела её в глазок. Свекровь стояла на лестничной клетке, опираясь на палочку — раньше палочки не было. В руках какой-то пакет.
Нина открыла дверь.
— Чего вам?
— Ниночка... — глаза у свекрови были бегающие, жалкие. — Можно войти?
— Нет. Говорите здесь.
— Ниночка, беда у нас. Артёма с работы уволили. Сокращение. А у них кредит, ипотеку взяли для молодых... А Света, жена его, беременна. Денег нет совсем. Может, ты поможешь? По-родственному? Всё-таки столько лет вместе прожили. Ты же добрая.
Нина смотрела на неё и не верила своим ушам.
— По-родственному? — переспросила она. — Это как вы мне помогли? Когда на улицу выгоняли?
— Ну кто старое помянет... — засуетилась Людмила Григорьевна. — Мы же погорячились. Мы же извиниться можем. Нина, ну ты же на ногах теперь. Квартира, работа хорошая. Одолжи хоть сто тысяч. Мы отдадим. С пенсии буду возвращать.
Нина молчала.
Вспоминала, как таскала тяжёлые вёдра с водой, чтобы помыть Петра Андреевича, потому что воду отключили, а Людмила Григорьевна говорила по телефону: «Ой, не могу приехать, у меня маникюр».
Вспоминала, как считала мелочь на хлеб.
— Людмила Григорьевна, — сказала она очень тихо. — У вас есть сын. У вас есть невестка. У вас есть квартира. Продайте что-нибудь. Шубу, например. Вы мне когда-то шубу обещали, помните? Вот её и продайте.
— Ты злопамятная! — зашипела свекровь, мгновенно меняясь в лице. — Жестокая! Бог тебя накажет!
— Бог всё видит, — ответила Нина. — И нотариус тоже.
И закрыла дверь. Щёлкнул замок. Два оборота. Надёжно.
Нина вернулась на кухню, где остывал чай.
Руки не дрожали. Совсем.