В кабинете нотариуса пахло дорогой кожей и дешевым одеколоном брата. Димка ерзал в кресле, то и дело поправляя массивные часы — подделку под известный бренд. Я сидела прямо, стараясь не смотреть на его трясущуюся коленку.
Бабушки Агнии не стало сорок дней назад.
— Денежные накопления в размере четырех миллионов рублей переходят внуку, Дмитрию Викторовичу, — монотонно зачитал нотариус.
Димка шумно выдохнул, расплываясь в улыбке. Он уже мысленно тратил эти деньги: закрывал кредиты за разбитую машину, покупал новый айфон.
— Земельный участок и жилой дом в селе Усть-Кокса, Республика Алтай, переходят внучке, Вере Викторовне.
Брат хмыкнул. Громко, на весь тихий кабинет.
— Ну, Верка, поздравляю. Будешь теперь помещица. Только валенки купи, там до туалета по морозу бегать надо.
Я молча взяла папку. Усть-Кокса. Край мира. Бабушка уехала туда пятнадцать лет назад, спасаясь от городской суеты и проблем с дыханием. Звала меня. Я не ехала — работа в поликлинике, ипотека, вечно недовольный Сергей.
— И вот еще, — нотариус протянул плотный конверт. — Это лично вам. Агния Петровна просила.
Дома меня ждал не ужин, а допрос. Сергей стоял в коридоре, скрестив руки на груди.
— Ну? — он даже не дал мне разуться. — Сколько? Димке, небось, копейки, а тебе всё? Ты ж любимица была.
— Димке четыре миллиона.
Глаза мужа загорелись хищным блеском.
— Четыре... — он облизнул губы. — А нам? Нам сколько? Пять? Шесть? Машину наконец поменяем, ипотеку закроем...
— Мне дом на Алтае.
Сергей замер. Его лицо вытянулось, потом пошло красными пятнами.
— Дом? В смысле... изба? А деньги?
— Денег нет. Только дом.
— Ты шутишь? — голос мужа стал тонким, визгливым. — Твоя бабка отписала четыре ляма этому любителю поиграть? А тебе — гнилые бревна за три тысячи километров? И ты молчала? Ты не устроила скандал? Не оспорила?!
— Это воля бабушки.
— Воля?! — Сергей сорвался. Он схватил с вешалки мою куртку и швырнул её на пол. — Ты бесхребетная, Вера! Об тебя всю жизнь ноги вытирают! На работе на тебе ездят, брат тебя обул, теперь бабка с того света плюнула!
— Не смей так говорить про бабушку.
— Да пошла ты! — он пнул мою сумку. — Знаешь что? Вали туда. Езжай в свою тайгу. Продавай этот хлам. Хоть за сколько. Без денег не возвращайся.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебя учу жизни! — рявкнул он. — «Забирай свой сарай и вали!» — вот мой сказ. Чтобы духу твоего здесь не было, пока не привезешь деньги. Мне тошно на тебя смотреть. Нищенка.
Я подняла куртку. Внутри что-то щелкнуло. Не обида, нет. Будто лопнула струна, которая звенела от напряжения последние восемь лет брака.
— Хорошо, — тихо сказала я.
В самолете я вскрыла письмо. Листок из тетради в клетку, исписанный твердым, угловатым почерком.
«Верочка, на брата зла не держи. Деньги ему нужны, чтобы в яму не упасть, слабый он, падкий на легкое. А тебе я оставляю то, что не проешь и не спустишь. Ты, внучка, всю жизнь чужую тяжесть руками снимаешь, в поликлинике своей спины гнешь за копейки. А дара своего не знаешь. Приезжай. Дом тебя ждет. Поживи в тишине. Там поймешь, почему я тебе ни рубля не оставила, а дала больше».
Алтай встретил меня крепким морозом. Минус тридцать. Воздух такой густой, что его хотелось жевать. Таксист, молчаливый алтаец, высадил меня у заснеженных ворот и уехал, оставив один на один с тишиной.
Дом не был гнилым. Он был темным, суровым, срубленным из лиственницы, которая звенит, как железо, если по ней ударить. Но внутри была ледяная ловушка.
Первые сутки я выживала. Печь дымила, дрова не разгорались. Я плакала от бессилия, размазывая сажу по лицу, куталась в три одеяла и проклинала всё на свете: наследство, Сергея, свою глупость.
На второе утро в дверь забарабанили.
— Люди есть? Или уже замерзли?
На пороге стояла женщина в мужском тулупе и валенках. Лицо красное, обветренное, глаза цепкие.
— Я Глаша. Соседка. Вижу, дым не идет, думаю — замерзла городская. А ну пусти.
Она растолкала меня, вошла, ловко перебрала дрова, плеснула чем-то из бутылочки, и огонь загудел, жадно пожирая поленья.
— Руки-то не из того места, — беззлобно буркнула она. — Анисьина внучка? Похожа. Только тощая больно.
— Вера.
— Ну, будем знакомы. — Глаша села на лавку, схватившись за поясницу. — Ох, зараза... Прострелило. Третий день ни согнуться, ни разогнуться. А корову кто доить будет? Пушкин?
— Я медсестра по массажу, — машинально сказала я. — Могу посмотреть.
— Ну посмотри, раз назвалась.
Я поставила её к стене. Руки привычно легли на напряженные мышцы. Я знала анатомию, знала точки. Семь лет стажа. Но здесь, в этом доме, где пахло сухой полынью, произошло странное.
Я закрыла глаза и... увидела. Не глазами, а пальцами. Я почувствовала не просто спазм, а холодный, твердый узел справа от позвоночника. Он пульсировал, отдавая тяжестью.
Мои ладони сами стали горячими. Не теплыми, а горячими, как утюги. Я не делала привычных движений. Я просто накрыла этот узел и начала медленно, очень медленно вести его вниз.
— Ой, мамочки... — выдохнула Глаша. — Жжет! Ты чего, горчичник прилепила?
— Терпите, — голос был моим, но звучал иначе — ниже, увереннее.
Через пятнадцать минут Глаша осторожно повернулась. Наклонилась. Присела. И вытаращила на меня глаза.
— Ты ведьма, что ли? У меня там гвоздь сидел неделю, а ты... вынула.
Она ушла, оставив на столе банку соленых груздей и каравай хлеба.
Слухи в деревне быстрее интернета. Через три дня ко мне привели мальчика с вывихом. Потом пришла бабушка с тяжелой головой.
Я не лечила неизлечимые недуги, не заговаривала тяжелые повреждения. Я просто работала руками. Но теперь я не механически разминала мясо, как в поликлинике. Я слушала тело. Я находила в нем страх, обиду, зажатую злость и выводила их наружу.
Сергей позвонил через две недели.
— Ну? — ни "привет", ни "как дела". — Нашла простака на дом?
Я сидела у печки, глядя на огонь. Руки гудели после работы. На столе стоял мед, кедровые орехи, домашний творог — плата за лечение.
— Нет, Сережа. Не нашла.
— Плохо ищешь! — он чавкал в трубку. — Тут вариант горит, иномарка, почти новая. Скинь мне хоть сколько-нибудь на карту, залог внести. У тебя же есть заначка?
— У меня нет заначки.
— Вера, не беси меня! — он повысил голос. — Я тут кручусь, верчусь... Короче. Срок тебе — неделя. Не продашь — пеняй на себя.
Я нажала "отбой". И впервые не почувствовала страха. Раньше его крик заставлял меня сжиматься в комок. А теперь... Теперь он казался мне лаем маленькой собачонки где-то далеко за забором.
Прошло три месяца. Зима отступала. Димка позвонил нетрезвый, ночью.
— Верка... — он всхлипывал. — Нету денег. Всё.
— Как нету? Четыре миллиона?
— Вложился... Тема верная была, крипта... Кинули, Верка. Всё под ноль. Машину разбил. Кредиторы звонят. Пусти пожить, а?
— Приезжай, — спокойно сказала я. — Дом большой. Дрова колоть надо, снег чистить. Работы много.
— Ты чего, издеваешься? Я к тебе в глушь? Батрачить?
— Тогда не приезжай.
Он бросил трубку. А я поняла: бабушка знала. Она знала, что деньги их испортят, а труд — спасет. Но спасаться они не хотели.
Я решила вернуться в город. Не насовсем. За вещами. И поставить точку.
Дверь открыл Сергей. Он был в растянутой майке, обросший, с потухшим взглядом. Квартира встретила запахом несвежего белья и старой еды.
— О, — он криво ухмыльнулся. — Явилась. Блудная жена. Ну что, продала сарай? Деньги привезла?
Я прошла в коридор, не разуваясь.
— Нет. Я привезла ключи.
Я положила связку на тумбочку. Сергей непонимающе моргал.
— В смысле? Ты чего удумала?
— Я подаю на развод, Сережа.
— Развод? — он рассмеялся, но смех вышел нервным. — Ты на себя в зеркало смотрела? Кому ты нужна в свои тридцать два? Массажистка из поликлиники! Да ты без меня с голоду пропадешь!
Я подошла к зеркалу. Оттуда на меня смотрела не сутулая Вера с потухшим взглядом. На меня смотрела женщина с прямой спиной, обветренным лицом и спокойными, темными глазами. На мне был простой свитер грубой вязки, но я чувствовала себя в нем королевой.
— Я больше не работаю в поликлинике, — тихо сказала я. — У меня запись на месяц вперед. Люди едут из города. Платят столько, сколько ты за полгода не зарабатываешь.
Сергей побледнел. Он вдруг увидел. Увидел мои новые сапоги, дорогую сумку, а главное — увидел, что я его не боюсь.
— Вер... — он сменил тон, сделал шаг ко мне, пытаясь обнять. — Ну ты чего? Ну погорячился я тогда. Нервы же. Я ж скучал. Давай начнем сначала? Продадим дом, купим тебе кабинет здесь, в центре... Будешь бизнесвумен.
Он тянул ко мне руки — потные, дрожащие. Я мягко, но твердо отстранилась.
— Руки убери.
— Ты... — его лицо снова исказила злоба. — Да ты никто! Ты обязана мне! Это я тебя из деревни вывез!
— А я в деревню вернулась. И знаешь, Сережа... Тот «сарай», как ты его назвал, стоит теперь дороже этой квартиры. Я его отремонтировала.
Я забрала чемодан, который собрала еще пока он был на работе (у меня был свой ключ).
— Прощай. Суп в холодильнике скис. Вылей.
Я вышла из подъезда. Весенний ветер ударил в лицо, но он не был холодным. Он пах талым снегом.
Такси везло меня в аэропорт. Телефон звякнул. Сообщение от Димки: «Сеструха, вышли пару тысяч, жрать нечего». Следом от Сергея: «Вернись, я прощу!».
Я заблокировала оба номера.
Самолет набирал высоту. Я смотрела на удаляющийся город, похожий на серую схему микросхемы. Внизу осталась суета, фальшь, чужие долги и пустые амбиции. Впереди были горы.
Бабушка Агния была права. Она оставила мне не стены. Она оставила мне меня.
Спасибо всем за донаты, комменты и лайки ❤️ Поделитесь рассказом с близкими!