— Мы с товарищем читали ваши стихи и ничего не поняли.
— Надо иметь умных товарищей
Ответы В. Маяковского на записки из зала.
Когда мы слышим фамилию «Маяковский», в голове сразу возникает образ: гранитная глыба, громовой бас, «лесенка» строк и плакаты Окон РОСТА. В школе его часто преподносят как «певца революции», бронзовый памятник советской эпохи.
Но если счистить с него бронзу, под ней обнаружится не партийный функционер, а человек с ободранной кожей, который превратил поэзию из салонного развлечения в каторжный труд.
Почему же спустя сто лет его строки бьют током, в то время как имена его соратников-футуристов — Бурлюка, Крученых, Каменского — помнят лишь филологи? Ответ кроется в том, как Маяковский относился к слову и что он отвечал своим критикам.
Поэзия — это не порхание бабочек, это добыча радия
Маяковский ненавидел образ поэта как «кудрявого небожителя», который ждет вдохновения, глядя на луну. Для него поэзия была производством. Тяжелой, изнурительной промышленностью. Отсюда постоянная нервозность и недовольство собой.
В своем знаменитом стихотворении «Разговор с фининспектором о поэзии» он выдал формулу, которая объясняет его метод лучше любых учебников:
«Поэзия — та же добыча радия.
В грамм добыча, в годы труды.
Изводишь единого слова ради
Тысячи тонн словесной руды».
Вдумайтесь в этот образ. Пока другие поэты Серебряного века искали красивые рифмы к слову «розы» и «грезы», Маяковский перелопачивал язык. Он искал слова тяжелые, весомые, грубые, но единственно верные.
Он не писал стихи, чтобы убаюкать читателя. Он писал, чтобы разбудить. Его отношение к творчеству было отношением рабочего у станка: если деталь (строка) не работает, её нужно переплавить. Если ритм сбивается, его нужно выковать заново. Именно поэтому его стихи так трудно читать про себя и так легко кричать. Они сделаны из «тысячи тонн руды», отсеянной ради одного сияющего кристалла смысла.
Ответ критикам: «А вы ноктюрн сыграть могли бы?»
Критики Маяковского ненавидели. Его называли хулиганом, разрушителем языка, грубияном. Естетам было больно от его неологизмов и уличной лексики. Они требовали «красоты» и «мелодичности».
Что отвечал им Маяковский? Он не оправдывался. Он атаковал.
В раннем стихотворении «Нате!» он бросает вызов сытой, равнодушной публике, которая пришла развлечься стишками:
«Все вы на бабочку поэтиного сердца
взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош. (…)
Я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я — бесценных слов транжир и мот».
Маяковский презирал «причесанное» искусство. Когда его упрекали в том, что его стихи слишком приземленные, урбанистические, лишенные классической возвышенности, он написал строки, ставшие манифестом всего нового искусства:
«Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?»
Это был шах и мат. Сыграть на скрипке может каждый, кто учился. А ты попробуй извлечь музыку из водосточной трубы — из грязи, из шума города, из революционного хаоса. Маяковский мог.
Почему он победил время?
Футуризм начала XX века кишел именами. Алексей Крученых писал стихи на «заумном языке» («Дыр бул щыл»), Давид Бурлюк призывал сбросить Пушкина с парохода современности. Они тоже были новаторами, тоже ломали ритм и рифму. Но почему их эксперименты остались в музее литературы, а Маяковский живет?
Секрет в том, что за сложной формой у других футуристов часто скрывалась пустота или просто игра слов. Форма ради формы. Эпатаж ради эпатажа.
У Маяковского же за ломаным ритмом, за криком и грубостью всегда скрывалась невероятная, кровоточащая человечность.
Его «лесенка» нужна была не для красоты, а чтобы передать сбитое дыхание человека, который бежит, кричит или рыдает. Его гигантомания была лишь защитой для ранимой души.
Вспомните «Облако в штанах»:
«Хотите —
буду от мяса бешеный
— и, как небо, меняя тона —
хотите —
буду безукоризненно нежный,
не мужчина, а — облако в штанах!»
Другие футуристы играли в конструктор из букв. Маяковский же использовал этот новый, жесткий язык, чтобы говорить о вечном: о неразделенной любви, об одиночестве в толпе, о боли маленького человека в огромном мире.
Он пережил своё время, потому что соединил несоединимое: авангардную, ломаную форму и пронзительную, почти детскую искренность. Его поэзия — это не просто литературный эксперимент. Это кардиограмма разорванного сердца, записанная на бумаге.
А боль и любовь, в отличие от литературных мод, никогда не устаревают.
А как вы относитесь к Маяковскому? Считаете ли его гением или его стиль вам чужд? Пишите в комментариях.