Я пришла домой и увидела свекровь в нашей спальне.
Она стояла у шкафа — дверцы открыты, вещи сдвинуты.
– О, Ева! А я плед искала. Родион говорил — у вас есть запасной.
Плед. В нашем шкафу. Где лежит моё бельё, документы, личные вещи.
– Лариса Григорьевна, можно было позвонить.
– Зачем звонить? Я же мама. У меня ключи есть.
Ключи. Да, есть. С первого дня брака. «На всякий случай».
– Плед в кладовке. На верхней полке.
– А, ну ладно. Я тут посмотрела — не нашла. Зато нашла интересное.
Она указала на полку. На ту самую, где...
У меня похолодело внутри.
– Что нашли?
– Да тетрадки какие-то. Старые. Ты в детстве писала?
Тетрадки. Мои дневники. Четырнадцать штук. Двадцать лет записей — с двенадцати лет.
– Это личное.
– Да я не читала! Просто увидела. Интересно стало.
Она улыбнулась. Поправила очки на цепочке.
Я подошла к шкафу. Проверила — тетради на месте. Все четырнадцать. Бордовые обложки, потёртые уголки.
Закрыла дверцу.
– Лариса Григорьевна. Это мой личный дневник. Я веду его с детства. Пожалуйста, не трогайте.
– Ой, ну что ты! Какие секреты от семьи? Мы же родные люди!
Родные люди. Которые роются в моём шкафу без спроса.
– Всё равно. Это личное.
Она поджала губы.
– Ладно-ладно. Не буду. Обидчивая ты какая-то.
Ушла в гостиную.
Я осталась в спальне. Смотрела на шкаф.
Мы женаты шесть лет. За это время свекровь приходила без звонка — я перестала считать. Раз в неделю минимум. У неё ключи, она рядом живёт — пятнадцать минут пешком.
Раньше — звонила в дверь. Потом — просто открывала. «Зачем беспокоить? Я же своя».
Восемь раз за шесть лет я заставала её за чем-то... странным.
Первый раз — перебирала мои фотографии в комоде. «Просто смотрела, какая ты была в молодости».
Второй — проверяла холодильник. «Хотела узнать, чем вы питаетесь».
Третий — рылась в аптечке. «Искала аспирин».
Четвёртый — смотрела нашу переписку в ноутбуке. Родион оставил открытым. «Случайно увидела».
Каждый раз я говорила — пожалуйста, не надо. Каждый раз она обижалась. «Ну что ты! Я же семья!»
Родион говорил то же самое.
– Мама не со зла. Она переживает. Ей одиноко, папа целыми днями на работе. Она просто хочет быть ближе.
Ближе. Через мой шкаф, мои фотографии, мою переписку.
Вечером я рассказала мужу про дневник.
– Она его трогала?
– Говорит, что нет. Просто увидела.
– Ну вот видишь. Не трогала.
– Родион, она рылась в моём шкафу. Без спроса. Там лежит мой дневник — двадцать лет записей.
Он вздохнул.
– Ева, ну мама же. Она не специально. Искала плед.
– Плед в кладовке.
– Ну ошиблась. Бывает.
Бывает. Восемь раз за шесть лет — бывает.
– Я хочу забрать у неё ключи.
– Что?!
– Ключи. От нашей квартиры. Я не хочу, чтобы она приходила без звонка.
Родион смотрел на меня, как на сумасшедшую.
– Это моя мама. Она всю жизнь имела ключи от моего дома. Ты хочешь, чтобы я их забрал?
– Я хочу, чтобы она не лазила в мои вещи.
– Она не лазила! Она искала плед!
– В моём шкафу. Где лежит бельё. И дневник.
Он встал.
– Знаешь что? Я не буду это обсуждать. Мама — это мама. Если тебе не нравится — поговори с ней сама.
Ушёл в комнату.
Я осталась на кухне. Думала: может, я преувеличиваю? Может, она правда просто искала плед?
Но внутри — червячок. Она сказала: «Интересно стало». Про мои тетради.
Интересно.
Я открыла шкаф. Переложила дневники — в самый дальний угол, за зимние вещи. Туда, где никто не полезет.
Думала — спрятала.
Через две недели я вернулась с работы раньше обычного.
Открыла дверь — в квартире тихо. Но ботинки свекрови — в прихожей.
Я замерла.
Прошла в комнату. В спальню.
Лариса Григорьевна сидела на нашей кровати. В руках — моя тетрадь. Бордовая, потёртая. Та самая.
Она читала.
Я стояла в дверях. Смотрела.
Она не видела меня. Была увлечена. Переворачивала страницы, хмыкала.
– Лариса Григорьевна.
Она подняла голову. Ни капли смущения.
– О, Ева! А я тебя жду. Интересно пишешь.
Интересно пишешь.
Она читала мой дневник. Мои записи. Двадцать лет моей жизни.
– Положите. Сейчас же.
– Ой, ну что ты? Я же не чужая. Мне интересно, чем ты живёшь.
Интересно. Чем я живу. Поэтому — читает мой личный дневник.
– Это личное. Положите.
– Да ладно тебе! Тут ничего такого. Ты в шестнадцать лет в мальчика была влюблена — Дима какой-то. Смешно!
Дима. Моя первая любовь. Которую я никому не рассказывала. Кроме дневника.
Я подошла. Забрала тетрадь из её рук.
– Это. Личное.
– Ева, ну чего ты злишься? Я же мама Родиона. Мы — семья. Какие секреты?
Какие секреты. От женщины, которая роется в моих вещах.
– Сколько вы прочитали?
– Что?
– Сколько тетрадей. Сколько страниц.
Она пожала плечами.
– Ну... эту. И ещё парочку. Ты давно пишешь, да? С детства?
Парочку. Три тетради. Сто-двести страниц. Моих мыслей, моих страхов, моих тайн.
– Уходите.
– Что?
– Уходите из моего дома. Сейчас.
Она встала. Лицо — обиженное.
– Ева, ты преувеличиваешь. Я просто почитала. Ничего страшного не узнала.
Ничего страшного. Мою первую любовь. Мои школьные страхи. Мои мысли о смерти — когда умерла бабушка. Мои сомнения — когда выходила замуж.
– Уходите.
– Я расскажу Родиону, как ты со мной разговариваешь!
– Расскажите.
Она ушла. Дверь хлопнула.
Я села на кровать. Смотрела на тетрадь в руках.
Двадцать лет. Я веду дневник с двенадцати лет. Сначала — детские глупости. Потом — подростковые драмы. Потом — взрослые мысли. Страхи, надежды, боль.
Это — моё. Только моё. Никто никогда не читал.
До сегодня.
Руки тряслись. Я прижала тетрадь к груди.
Вечером пришёл Родион.
– Мама звонила. Говорит, ты её выгнала.
– Да.
– Почему?
– Она читала мой дневник.
Он замер.
– Что?
– Я пришла домой — она сидела на нашей кровати с моей тетрадью. Читала. Сказала — «интересно пишешь».
Родион потёр лицо.
– Она... прочитала твой дневник?
– Три тетради. Минимум.
– Откуда ты знаешь?
– Она сказала — «эту и ещё парочку».
Он сел.
– Мама... зачем?
– Спроси у неё.
Он молчал.
– Родион. Двадцать лет. Четырнадцать тетрадей. Она прочитала три — минимум. Это мои мысли. Мои тайны. Вещи, которые я никому не рассказывала.
– Я понимаю...
– Ты забираешь ключи. Или я меняю замки.
– Ева...
– Это не обсуждается.
Он смотрел на меня. Я смотрела на него.
– Ладно, – сказал он наконец. – Я поговорю с ней.
– Не поговоришь. Заберёшь ключи.
– Хорошо. Заберу.
Он позвонил ей. Я слышала из кухни.
– Мам, ты читала Евин дневник? ... Мам, это личное. ... Нет, я не защищаю её, я просто... Мам, она права. ... Да, надо вернуть ключи. ... Мам, не плачь. ... Мам...
Разговор длился полчаса. Она плакала, кричала, обвиняла.
В конце Родион вышел на кухню.
– Она говорит — не отдаст ключи. Говорит, это её сын, её внуки когда-нибудь будут, она имеет право.
– Тогда я меняю замки.
– Ева, подожди...
– Нет. Она прочитала мой дневник. Двадцать лет моей жизни. Это — граница. Окончательная.
Он молчал.
– Или замки — или я ухожу.
Он смотрел на меня долго.
– Ладно. Меняй.
Я вызвала мастера на следующий день.
Замки поменяли. Два комплекта ключей — мне и Родиону.
Свекрови — ничего.
Через неделю — день рождения свёкра. Семьдесят лет. Большой юбилей.
Родион сказал:
– Надо поехать. Это папа. Не из-за мамы же игнорировать.
Я подумала. Свёкор — нормальный. Тихий, молчаливый. С ним у меня проблем не было.
– Хорошо. Поедем.
Ресторан за городом. Двенадцать человек — родственники, друзья семьи. Свёкор во главе стола, свекровь рядом. Алла — сестра Родиона — напротив, с мужем.
Я села в углу. Рядом с Родионом.
Лариса Григорьевна на меня не смотрела. Демонстративно. Разговаривала со всеми, кроме меня.
Меня это устраивало.
Тосты, поздравления, подарки. Свёкор улыбался, благодарил. Нормальный праздник.
До десерта.
Лариса Григорьевна встала с бокалом.
– Хочу сказать тост! За семью!
Все захлопали.
– Мы — большая семья. Мы всё друг о друге знаем. Поддерживаем. Помогаем.
Она посмотрела на меня. Впервые за вечер.
– Вот, например, Ева. Наша невестка. Шесть лет в семье.
Я напряглась.
– Она такая... скрытная. Закрытая. Ничего не рассказывает.
Алла хихикнула.
– Но я узнала кое-что интересное, – продолжила свекровь. – Оказывается, Ева ведёт дневник. С детства. Двадцать лет!
Я замерла.
– Представляете? Двадцать лет записей. Всё-всё про свою жизнь. Про любовь, про страхи, про нас...
– Лариса Григорьевна, – сказала я тихо. – Не надо.
Она не услышала. Или сделала вид.
– И знаете, что она написала про Родиона? Перед свадьбой?
Родион поднял голову.
– Мам...
– Она написала: «Не уверена, что хочу замуж. Но поздно отступать».
Тишина.
Двенадцать человек смотрели на меня.
«Не уверена, что хочу замуж. Но поздно отступать».
Это было правдой. Шесть лет назад, за неделю до свадьбы, у меня была паника. Обычная, как у всех невест. Я написала это в дневнике. Выплеснула страхи. И забыла.
Теперь — вся родня знала.
Алла прикрыла рот рукой.
– Ого. Серьёзно?
– Серьёзно! – Свекровь кивнула. – И это ещё не всё. Там много интересного. Про её бывших, про подруг, про работу...
Она говорила дальше. Я не слышала. В ушах — шум.
Родион сидел рядом. Белый как стена.
– Мам, хватит, – сказал он.
– А что? Мы же семья! Какие секреты?
Семья. Какие секреты.
Я встала.
Стул отъехал назад. Громко, по паркету.
Все замолчали.
– Лариса Григорьевна, – сказала я. Голос — ровный, спокойный. – Вы залезли в мой шкаф. Нашли мой личный дневник. Который я веду двадцать лет. Четырнадцать тетрадей.
Она смотрела на меня. Улыбка исчезла.
– Вы прочитали мои записи. Без моего разрешения. Мои мысли, мои страхи, мои тайны.
– Ева, ну я же...
– И теперь — обсуждаете их при всех. При двенадцати людях. На дне рождения вашего мужа.
Свёкор смотрел на жену. Лицо — непроницаемое.
– Это не семья, – сказала я. – Это нарушение границ. Вторжение в личную жизнь.
– Да какое вторжение?! Я просто...
– Вы прочитали двести страниц моей жизни. Без спроса. И цитируете мои записи при родственниках.
Я посмотрела на остальных.
– Да, я написала «не уверена, что хочу замуж». За неделю до свадьбы. Как каждая нормальная невеста с паникой. Это было шесть лет назад. Я никому об этом не рассказывала — кроме дневника. Который лежал в моём шкафу. В моей квартире.
Повернулась к свекрови.
– Вы залезли в чужой шкаф. Прочитали чужой дневник. И теперь обсуждаете чужую жизнь при всех. Если вам интересна моя жизнь — можно было спросить. А не рыться в моих вещах.
Взяла сумку.
– Я не буду это терпеть.
Пошла к выходу.
За спиной — голоса.
– Ева! Подожди! – Родион.
– Вот видите?! Она истеричка! – Лариса Григорьевна.
– Мам, хватит! – Родион.
– Это ты её защищаешь?! После того, что она написала?!
Я не остановилась. Вышла из ресторана. Вызвала такси.
Холодный мартовский ветер. Я стояла на крыльце и ждала.
Руки тряслись. Но не от холода.
Двадцать лет. Четырнадцать тетрадей. Двести страниц — минимум.
И она обсуждала их при всех. На семейном ужине. При мне.
Такси приехало. Я села, назвала адрес.
Уехала.
Дома я достала все дневники. Четырнадцать тетрадей. Сложила на стол.
Смотрела на них.
Мои двенадцать лет — первые записи. Детский почерк, наклейки на полях.
Мои шестнадцать — первая любовь, школьные драмы.
Мои двадцать — универ, друзья, поиск себя.
Мои двадцать пять — работа, отношения, сомнения.
Мои тридцать — брак, свекровь, попытки ужиться.
Всё это — прочитано. Обсуждено. При родственниках.
Через час пришёл Родион.
– Ева...
– Не сейчас.
– Мама была неправа. Я ей сказал.
– И что она ответила?
Он помолчал.
– Что ты её унизила при всех.
Унизила. Я — её.
– Родион. Она прочитала мой дневник. Мои записи за двадцать лет. И обсудила их на семейном ужине. При твоих родственниках.
– Я знаю.
– И я — унизила её?
Он сел.
– Она не понимает, что сделала.
– Это её проблема.
– Ева, она моя мать.
– А я — твоя жена. И она читала мои личные записи. Про нашу свадьбу. Про мои сомнения. Про всё.
Он молчал.
– Запись про «не уверена, что хочу замуж» — это было за неделю до свадьбы. У меня была паника. Обычная паника. Я выплеснула её в дневник — и забыла. И вышла за тебя. И живу с тобой шесть лет.
– Я понимаю...
– Твоя мать вытащила это и прочитала при всех. Чтобы — что? Опозорить меня? Показать, какая я «плохая»?
– Она не думала...
– Не думала. Как не думала, когда рылась в шкафу. Когда читала дневник. Когда обсуждала мои записи.
Я встала.
– Родион. Замки сменены. Ключей у неё нет. Если она придёт — я не открою. Если она позвонит — я не отвечу.
– Ева...
– Это не обсуждается.
Он смотрел на меня.
– Ты хочешь, чтобы я выбрал между тобой и матерью?
– Нет. Я хочу, чтобы ты понял: она прочитала мой личный дневник и обсудила его при всех. Это — граница. Окончательная.
Он молчал.
– Ты можешь общаться с ней. Навещать. Но в нашем доме — её не будет. Пока не извинится.
– Она не извинится.
– Тогда — не будет никогда.
Он встал и ушёл в другую комнату.
С тех пор спит на диване.
Прошёл месяц.
Свекровь не приходит. Некуда — замки новые.
Звонит Родиону каждый день. Плачет, жалуется.
– Она меня унизила при всех. На папином юбилее. Я просто хотела, чтобы семья знала...
Знала — что? Мои страхи? Мои сомнения? Мою первую любовь?
Родня разделилась.
Алла — не здоровается. Написала в семейный чат: «Ева устроила скандал на папином юбилее. Мама до сих пор плачет».
Тётка Зина — молчит.
Свёкор — при встрече на улице — кивнул. Ничего не сказал, но кивнул.
Родион — молчит. Спит на диване. Общается со мной по минимуму.
Однажды спросил:
– Ты правда сомневалась перед свадьбой?
– Да.
– Почему не сказала?
– Потому что это была паника. Обычная паника. Я написала в дневнике — и отпустило. Если бы я правда не хотела — не вышла бы.
– А сейчас?
Я посмотрела на него.
– А сейчас — я не знаю. Твоя мать прочитала двадцать лет моей жизни и обсудила их при родне. Ты спишь на диване, потому что я «перегнула».
Он отвернулся.
Дневники теперь — в сейфе. Купила маленький, с кодовым замком.
Двадцать лет записей. Четырнадцать тетрадей. Теперь — под замком.
Потому что в этом доме нельзя доверять.
Марина — моя подруга — говорит: правильно сделала.
– Она прочитала твой дневник и обсудила при всех. Это не семья — это нарушение всего.
Мама говорит — перегнула.
– Ева, ну ладно, она неправа была. Но зачем при всех? На юбилее свёкра? Можно было потом поговорить.
Потом. Наедине. Чтобы она снова сказала — «какие секреты от семьи».
– Мам, она цитировала мои записи при двенадцати людях. При мне. Что я должна была — молчать?
– Ну... может, не так громко.
Не так громко. Пока она читала вслух мой дневник — громко было можно. А когда я ответила — уже нет.
Половина знакомых говорит — правильно.
«Это личное! Двадцать лет записей! Она не имела права!»
Вторая половина — перегнула.
«При всех? На юбилее? Испортила праздник!»
Праздник. Который она сама испортила — когда начала обсуждать мой дневник.
Может, надо было промолчать. Доесть десерт. Уехать тихо. Поговорить потом — наедине.
Но она бы не услышала. Как не слышала восемь раз до этого. «Я же семья». «Какие секреты».
Вслух, при всех — услышала.
Не потому что поняла. Потому что все увидели.
Двадцать лет. Четырнадцать тетрадей. Двести страниц.
Моих мыслей. Моих страхов. Моей жизни.
Прочитано без спроса. Обсуждено при всех. На семейном ужине.
Испортила праздник? Или двадцать лет личных записей стоили того, чтобы сказать при всех?