Глава 1. Сомнения и расчёты
— Ты уверена, что это именно то, что нам нужно? — дядя Лёва пристально посмотрел на меня.
Я хорошо знала этот взгляд. Он означал, что дядюшка мысленно подсчитывает, сколько кредитов мы потеряем зря, если я ошибусь. А также припоминает, один за другим, все случаи, когда подобное происходило по моей вине. Память у него была, несмотря на преклонный возраст, хорошая, и список мог получиться внушительным.
— Правильнее сказать, что, при всём старании, мне не удалось найти ничего лучшего, — надувшись, отозвалась я.
На самом деле я совершенно не умею сердиться на дядю Лёву. Во всём нашем обширном семействе, больше того — среди всех соседей и знакомых, а может статься, и вообще жителей нашего города, нет двух других людей, которые так совпадали бы во взглядах и пристрастиях, как мы с дядей. И он, и я это прекрасно понимаем. К тому же последние два года он не может самостоятельно покидать дом из‑за слабого здоровья, и я — единственный человек, который не даёт ему окончательно потерять интерес к жизни.
— Я копил эту сумму полгода, — заметил дядюшка.
— Мы. Мы копили.
— Гм… Справедливо. Мы копили эту сумму полгода. А потратить собираемся за один вечер. Думаю, ты простишь мне мою придирчивость?
Я пожала плечами.
— Дядя, я задействовала все свои каналы информации. Это единственное место в городе, где подобные услуги можно получить за такую умеренную цену.
Дядя Лёва вздохнул.
— Дай‑ка мне ещё раз взглянуть на их буклет.
Я протянула ему старомодно сложенный глянцевый прямоугольник. Надо сказать, на меня рекламный проспект произвёл приятное впечатление: выполненный в благородных коричневых и малиновых тонах, с крупными, хорошо читаемыми буквами и без всяких излишеств вроде живых картинок или самопроизвольно включающихся световых эффектов. Чувство стиля у владельцев заведения было, это точно.
Дядя — уже в который раз! — изучал условия.
— Шестой пункт подкупает меня больше всего, — признался он. — Если, конечно, они имеют в виду то же, что и я.
— Угу.
— А вот четвёртый — настораживает. Как ты помнишь, «Либроманы» обещали нам нечто подобное. И чем всё кончилось?
Теперь вздохнула я. Воспоминание о том, как приличное с виду место на поверку оказалось дешёвой имитацией, до сих пор вызывало омерзение.
Дядюшка, между тем, в задумчивости барабанил пальцами по столу.
— Есть хочешь? — вдруг спросил он, бросив на меня проницательный взгляд.
— Ну… А что у тебя сегодня на сладкое?
— Тьфу! — расстроился дядя Лёва. — Вот и воспитывай у молодёжи хороший вкус! Ну, скажи — откуда у тебя эта манера всегда начинать с десерта? Будешь есть всё в положенном порядке. Гурманы мы или нет, в конце концов?
Покончив с обедом, мы вернулись к оставленной теме.
— Есть только один способ проверить, правду ли говорят в этом проспекте! — возвестил дядя. — Это самим сходить по указанному адресу. Расспрашивать кого‑либо не имеет смысла. Насколько я знаю, таких приверед, как мы с тобой, не найти больше в радиусе двухсот километров. Как эти ребята до сих пор не разорились, не понимаю… Короче — так и быть, заказывай!
— Кабинку?
— Зал, деточка, зал с камином. Всё, как тут, в буклете, написано. Мы что — зря полгода копили кредиты?
Глава 2. Путь к «вкусу слова»
Сидя в дядюшкиной машине, мы влились в поток вечерних автомобилей на Красном проспекте. Устроившись на заднем сиденье, дядя Лёва рассуждал:
— Как меняются времена! В молодости, помню, я готов был выложить месячную зарплату за маленькую коробочку с набором e‑book’ов, а сейчас…
— Дядя!
— Извини, детка. Но тогда они действительно так назывались.
Поток вынес нашу машину на площадь с оперным театром и тремя чугунными истуканами перед ним, сохранившимися ещё бог знает с каких времён. Впереди, на повороте, весело переливался разноцветными огнями «Дом Книги». Возле него толпилась молодёжь, явившаяся потреблять учебники в адаптированном анима‑виде.
— Надо же было сделать такое из приличного места! — проворчала я себе под нос, но дядя Лёва всё равно услышал.
Он усмехнулся:
— Приличным оно было разве что во времена моего отца. Так что не ханжествуй, Машенька. Кстати, что за мешанину там сегодня подают?
— Школьный сеанс. «Война и мир».
На огромном рекламном табло сменяли друг друга кадры из мультфильма: князь Болконский на верном коне Росинанте, едущий вызволять Наташу Ростову, которую похитил хан Наполеон; спутники Болконского — маг‑неудачник Распутин и одноглазый вояка Кутузофф; коварный советник и телохранитель Наполеона — китаец Мао Дзе; суперракета американского изобретателя по имени Ватер Лоо, потерпевшая крушение над заснеженной Москвой…
Дальше по обеим сторонам потянулись рестораны, перемежавшиеся бутиками, супермаркетами, «Мак‑Дональдсами»… Кое‑кто из прохожих, казалось, вообще не смотрел на дорогу перед собой.
Мы остановились возле светофора.
— Куда прёшь, интеллигент несчастный! — донёсся до меня истошный крик.
Мы с дядей разом повернулись к окну. Так и есть: какой‑то неистовый е‑читатель, уткнувшийся в миниатюрный экран с текстом, теперь поспешно спасался от дворничихи. Та сметала обратно в кучу потревоженный мусор, ругая виновного на чём свет стоит.
— Помимо всего прочего, чтение на ходу, — дядя Лёва наставительно поднял палец, — не способствует полноценному усваиванию. Жаль, что в наше время подобное отношение возведено в культ. Из книги сделали бутерброд, который люди пожирают впопыхах, не чувствуя настоящего вкуса, лишь бы чем‑то набить мозги. Понятно, что пища, которую нужно смаковать и долго переваривать, при таком раскладе остаётся невостребованной. А ведь в ней‑то — настоящий смак! Словом, о здоровом и вкусном чтении тут не может быть и речи — всё равно что называть картонку австрийским шницелем… Машенька, проснись — нам уже сигналят!
— Дядя, но ведь это удобно! — возразила я, трогая машину с места. — И в библиотеках все фонды давно переведены на электронные носители… И вообще, сейчас совсем другое отношение к информации, чем во времена твоей молодости!
— Не спорю, — кротко согласился дядя Лёва. — Когда нужно всё время иметь под рукой справочник или словарь, электроника — идеальное средство. Но, милочка, разве ты станешь ужинать каждый день в «Мак‑Дональдсе» или «Фаст‑Фуде» только потому, что это удобно? Было бы очень грустно услышать от тебя такое признание. Что касается твоего последнего утверждения, то, клянусь, мне и в голову никогда не приходило сводить хорошую книгу только к какой‑то там «информации»! Информация — это то, что глотается ради голого интеллектуального насыщения. А как же эстетическое наслаждение? Эмоции и прочие переживания? Да хотя бы элементарное чувство, что рядом с тобой — интересный собеседник, а не пластиковая миска с поп‑корном! Когда люди начинают ориентироваться только на удобство, у них резко портится вкус. Самое большее, что они способны воспринимать в таком случае — это суррогаты. Честное слово, ты меня расстраиваешь. Не зря, выходит, я подозревал, что твоя привычка начинать обед с третьего блюда — тревожный признак! Что, мы уже приехали?
— Кажется, это тот самый поворот, — я с облегчением вздохнула, радуясь, что можно увести разговор от моей погрязшей в недостатках персоны. — Теперь нужно внимательнее смотреть по сторонам.
Справа мимо нас проплыла мрачноватая тень.
— Обрати внимание на это здание, — дядюшка ткнул пальцем в стекло. — Когда‑то тут размещался проектный институт, потом его заменили на частную стоматологическую клинику. А теперь здесь лаборатория, где разрабатывают вживляемые чипы новейшего поколения. С их помощью можно будет связаться через спутник с любыми в мире базами данных и на ходу скачать всё, что тебе заблагорассудится — тексты, музыку, графику, справочные статьи, видеосюжеты… Этакий интернет, который всегда с тобой. Сидишь в столовой во время обеденного перерыва и, не прекращая движения челюстей, мысленно прогуливаешься по Лувру. Или идёшь по улице — и одновременно просматриваешь какой‑нибудь новый шедевр кинематографа. Непрерывный процесс переваривания столь почитаемой тобой «информации». И никаких приспособлений не надо, руки свободны… Только помяни моё слово: такая тотальная доступность духовных, так сказать, деликатесов обесценит последнее, чему люди нашего века ещё способны придавать хоть какое‑то значение. Бррр, как представлю — целые улицы прохожих с отсутствующим взглядом и вечной «культурной» жвачкой в мозгах! Куда катится мир?
— Дядя Лёва, зачем же так всё драматизировать? — я засмеялась, но невольно передёрнула плечами. — Там же умные люди сидят, в этой лаборатории! Наверняка они всё предусмотрели.
Дядюшка посмотрел на меня с жалостью, обильно сдобренной сарказмом.
— Блажен, кто верует, Машенька, тепло ему на свете. Впрочем, не слушай моего старческого брюзжания. Ты же знаешь: с оптимизмом у меня напряжённо. А прогресс не стоит на месте, история должна двигаться вперёд, и всё такое… Тормози! Тормози!
Последнее дядино восклицание относилось к нашей машине, а не к прогрессу. Мы чуть не проскочили мимо здания, номер которого был указан в буклете.
Глава 3. Вестибюль: первые впечатления
Нас ждали. Предупредительный, вежливый управляющий помог мне извлечь дядю Лёву с заднего сиденья и доставить в вестибюль. Я насторожённо огляделась. Не раз бывало, что уже по обстановке прихожей мы с дядей Лёвой безошибочно угадывали, не собираются ли нас надуть, и если собираются, то на какую сумму.
Надо признаться, это место производило приятное впечатление. Здесь почти не наблюдалось синтетики, которую дядюшка не переносил на дух, — даже пальмы в кадках оказались живыми. Под ногами красновато поблёскивал паркет. На стенах не было картин, обязательных для большинства таких заведений и уже поэтому отдающих дурновкусием.
Воздух пах… странно. Не химией, не пластиком, не ароматизаторами. Чем‑то тёплым, чуть пыльным, с лёгкой ноткой древесины и бумаги. Я невольно втянула носом — и почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло.
— Нравится? — тихо спросил дядя, уловив мою реакцию.
Я кивнула, не находя слов.
Нас провели в зал. И тут я поняла, что буклет не врал.
Настоящий камин. Не электрический имитатор с мерцающими светодиодами, а каменная кладка, в которой уже тлели угли. Над ним — полка с бронзовыми часами и парой старинных томов в кожаных переплётах. Кресла с высокими спинками, пледы из натуральной шерсти, столик с хрустальной графинчиком и двумя рюмками.
— Шартрез? — приподнял бровь дядя Лёва.
— Да, — улыбнулся управляющий. — По традиции.
Дядя хмыкнул, но в глазах его мелькнуло одобрение.
— Итак, молодой человек, — строго сказал он, снизу вверх глядя на нашего провожатого, — позвольте задать вам несколько уточняющих вопросов.
Управляющий нисколько не удивился. Видимо, придирчивые клиенты здесь не были редкостью.
— Пожалуйста.
— То, что вы принесёте нам, действительно хорошей выдержки?
— 1978–1990 годы.
— Гм, неплохо… И чья анимация? — дядюшка прищурился.
Но молодого человека невозможно было подловить на таких мелочах.
— Тогда ещё анимация была только экранной. Я могу предложить вам что‑нибудь более позднее…
— Ни в коем случае! Упаси бог! Провались она вообще, эта анимация! Производитель отечественный?
— Как закажете. В наших запасах есть и иноязычные экземпляры.
— Ладно, для начала остановимся на русских вариантах. Эмоциональный диапазон?
— Самый широкий. Желаете что‑нибудь мелодраматическое? Воинственное? Забавное? Увлекательное? Удовлетворяющее любознательность? Заставляющее размышлять? Выбор — за вами.
— Прокрутка?
— Исключительно ручная.
— Визуализация?
— Практически никакой. Полная свобода для вашей собственной фантазии.
— Фактура?
— Стандартная для того времени. Варварство, с точки зрения нашей эпохи, но зато всё натуральное.
— Звук?
— Оформление голосом. Мужским или женским — это уж вы сами решайте. Громкость и тембр, к сожалению, ограничены.
— Естественно… Что же ещё — по пунктам? А! Оплата повременная?
— Нет, она зависит только от величины заказа. Но прошу учесть: в полночь мы закрываемся.
Дядя посмотрел на меня.
— Решено. Несите меню!
Глава 4. Меню: пир для души
Раскрыв каталог, обтянутый атласной тканью, дядя причмокнул губами.
— Неплохой выбор. Начальные разделы пока пропустим: не думаю, что тебе интересна прикладная математика, биология или химия. Будь я один, пожалуй, заказал бы задачник из тех, какие застал ещё в институте — из чисто ностальгических чувств… Но мы с тобой заглянем сразу в середину.
Он провёл пальцем по страницам, задерживаясь на названиях.
— В качестве закуски я бы рекомендовал Басё. Или немножко Гёте. Или обоих сразу.
— Дядя! Японцы — и Гёте?! Тогда уж лучше Верлен…
— Ты права. Это я пожадничал. Всё равно что одновременно заказать суши и язык по‑баварски… Ладно, ограничимся Европой. Верлен не пойдёт: французские модернисты — не для моего стареющего желудка. Пяток стихотворений Гёте, пожалуйста, — что‑нибудь о природе.
Он перевернул страницу.
— А на первое мы возьмём главу из «Саги о Форсайтах»… Нет возражений?
Я улыбнулась.
— Прекрасно, — дядя всё больше воодушевлялся. — На второе… Машенька, как ты относишься к Мережковскому?
— В больших количествах он, по‑моему, тяжеловат.
— Я и не говорю о больших количествах. Ну, ладно, тогда пусть будет Георгий Иванов. А десерт, так и быть, заказывай сама.
Я опустила глаза и почувствовала, что краснею.
— А можно… что‑нибудь сентиментальное? «Повести Белкина», например… Или «Гранатовый браслет»… Что у вас есть с ароматным, медовым вкусом?
Наш провожатый понимающе улыбнулся.
— Лично я рекомендовал бы вам «Песнь песней». По сравнению с ней вся более поздняя любовная лирика, на мой взгляд, — лишь слабое подражание.
— Отличный выбор! — одобрил дядя. — Думаю, немного пряного Востока в качестве заключительного аккорда нам не повредит… Ну, будем же пировать!
Глава 5. Первый глоток: открытие
Вскоре перед нами был наш заказ, покрытый белоснежной ажурной салфеткой. Официант изящно снял её, и…
Первые несколько мгновений мы только и могли, что молча созерцать.
На подносе лежали пять тонких томиков в мягких обложках — Гёте. Чуть поодаль — увесистый том Голсуорси. Рядом — сборник стихов Георгия Иванова, изящный, почти миниатюрный. И, наконец, тоненькая книжка в бледно‑золотистом переплёте — «Песнь песней».
Дядя Лёва протянул руку к Гёте, осторожно взял том, вдохнул запах старых бумажных страниц, зажмурился от удовольствия.
— Божественно! — и открыл там, где было заложено. — Чур, первым вслух читаю я. Впрочем… Ты знаешь, Машенька, хоть старик Иоганн Вольфганг и полюбился мне ещё со школы, но вот сегодня я, ей‑богу, начал бы с десерта!
Я рассмеялась.
— Давай сначала Гёте. Потом «Форсайты». А уж потом — всё остальное.
— Мудрое решение, — кивнул дядя. — Итак…
Он начал читать. Голос его, низкий и чуть хрипловатый, наполнил зал, словно тёплый мёд. Слова лились плавно, обволакивая, погружая в иной мир — мир, где деревья шепчут, ветер поёт, а душа находит покой в созерцании красоты.
Я закрыла глаза.
И вдруг поняла: я не просто слушаю. Я вижу.
Перед внутренним взором распускались цветы, шумел лес, солнце касалось листвы золотыми лучами. Я чувствовала запах травы, слышала шёпот ручья.
Это было… невероятно.
Когда дядя закончил, я открыла глаза. Он смотрел на меня с улыбкой.
— Ну что, Машенька? Поняла, о чём я говорил?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Это и есть вкус слова. Не суррогат. Не быстрая закуска. А настоящая пища для души.
Глава 6. «Сага о Форсайтах»: глубина и страсть
Следующим был Голсуорси.
Дядя перелистнул страницу, и мы погрузились в мир Форсайтов — мир денег, страсти, предательства и любви.
Голос дяди менялся с каждым персонажем: то становился сухим и расчётливым, как у Сомса, то тёплым и мечтательным, как у Ирэн. Он не просто читал — он играл.
Я следила за сюжетом, но ещё больше — за тем, как слова превращались в образы, как фразы обретали вес и объём.
Вот Сомс стоит у окна, сжимая кулаки, глядя на сад, который ему не принадлежит так же, как и жена. Вот Ирэн скользит по комнате, словно тень, её платье шелестит, как листья на ветру. Вот Босини шагает по улицам Лондона, полный надежд и иллюзий.
Я затаила дыхание, следя за каждым словом дяди Лёвы. Голос его, то приглушённый, то нарастающий, словно переносил нас сквозь время и пространство — прямо на мокрые от утреннего тумана лондонские мостовые, где шагал молодой архитектор Филип Босини.
— «…Он шёл, не замечая ни прохожих, ни грохота кэбов, ни криков разносчиков, — читал дядя, чуть замедлив темп. — В его голове рождались линии и объёмы, стены взмывали к небу, окна смотрели на мир, как живые глаза. Это был его город, его будущий триумф, его мечта…»
Я невольно потянулась к краю кресла, будто боясь упустить хоть тень того видения, что рождалось из слов. Перед глазами вставал Лондон — не глянцевый, не туристический, а настоящий: с запахом угля и речной сырости, с неровной кладкой тротуаров, с домами, прижавшимися друг к другу, как старые знакомые.
— Видишь? — тихо спросил дядя, не отрывая взгляда от страницы. — Он ещё не знает, что всё это — иллюзия. Что его линии разобьются о чужие стены, а мечты — о холодный расчёт.
Я кивнула. Мне было жаль Босини — не как персонажа, а как живого человека. В этом и был секрет: книга не рассказывала историю, она давала её пережить.
Дядя продолжил, и голос его стал мягче, почти шёпотом:
— «Он остановился у моста и посмотрел на Темзу. Вода текла, равнодушная к его планам, к его надеждам. Она текла так сто лет назад, будет течь и через сто лет. А он — всего лишь миг в её вечном движении».
В зале повисла тишина. Даже пламя в камине будто замерло.
— Вот оно, — произнёс дядя Лёва, закрывая книгу. — Не сюжет. Не интрига. А ощущение. Ты почувствовала?
Я молча кивнула. В горле стоял ком.
— Это и есть разница, Машенька. Электронная строка не даст тебе этого. Она скользит по поверхности, как камешек по воде. А здесь… здесь ты погружаешься на глубину.
Глава 7. Георгий Иванов: горечь и свет
Следующим в нашем «меню» был Георгий Иванов. Дядя переложил томик поближе, провёл пальцем по корешку.
— Осторожно, — предупредил он. — Это не десерт. Это… как крепкий чай после сладкого. Проясняет.
Он открыл книгу и начал читать. Стихи лились, как холодный ручей: лаконичные, точные, с привкусом утраченной России, с отблеском эмигрантской тоски и вместе с тем — с удивительной ясностью.
«В глубине, на самом дне сознанья,
Как на дне колодца — ясном, синем, —
Отблеск нестерпимого сиянья…»
Я слушала, и внутри что‑то сжималось. Не от печали — от чистоты. Эти строки не звали жалеть, не пытались растрогать. Они просто были — как чистый звук, как линия на бумаге.
— Видишь, как он строит фразу? — дядя прервался на мгновение. — Ни одного лишнего слова. Каждое — на своём месте. Как кирпичи в стене. Но стена эта не давит — она держит небо.
Он продолжил, и я снова погрузилась в ритм, в интонации, в паузы между словами. В этих стихах не было громких эмоций, но была сила — тихая, неумолимая, как течение реки.
Когда последняя строка отзвучала, я долго сидела молча.
— Это… — я запнулась, подбирая слова, — это как дышать морозным воздухом. Больно и хорошо одновременно.
Дядя улыбнулся.
— Точно. Именно так. Иванов не утешает. Он проясняет. И в этом его дар.
Глава 8. «Песнь песней»: мёд и пламя
Наконец, настал черёд «Песни песней».
Дядя взял тоненькую книжку с почти благоговейной осторожностью.
— Готовься, — сказал он с улыбкой. — Это будет… иначе.
И он начал.
Первые же строки ударили, как тёплый ветер с юга:
«Да лобзает он меня лобзанием уст своих!
Ибо ласки твои лучше вина…»
Я закрыла глаза.
Перед внутренним взором вспыхнули краски: золото песка, пурпур тканей, зелень виноградников. Я слышала шёпот пальм, чувствовала запах мирры и корицы, ощущала тепло солнца на коже.
Голос дяди звучал иначе — мягче, певучее, почти напевно. Он не играл персонажей, как в «Саге», не выстраивал образы, как у Иванова. Он пел.
Строки текли, как мёд, как вино, как дыхание влюблённых. Они не требовали понимания — они проникали.
«Черны мои волосы, как стадо коз,
Что спускается с гор Галаадских…»
Я не заметила, как слёзы покатились по щекам. Это не была печаль. Это было переполнение — чувство, когда слова становятся музыкой, а музыка — светом.
Когда дядя закончил, в зале стояла тишина. Только огонь потрескивал в камине.
— Ну что? — спросил он тихо.
Я не могла говорить. Просто кивнула.
— Вот ради этого мы сюда и пришли, — сказал дядя Лёва. — Ради того, чтобы почувствовать, как слово становится живым. Не информацией. Не развлечением. А чем‑то настоящим.
Глава 9. Полночь: время прощаться
Часы на каминной полке пробили одиннадцать.
— Уже так поздно? — удивилась я.
— Время здесь течёт иначе, — улыбнулся дядя. — Когда ты погружён в слово, минуты растягиваются, как резина.
Мы собрали книги, аккуратно сложили их на поднос. Управляющий подошёл, чтобы забрать заказ.
— Понравилось? — спросил он, едва заметно улыбаясь.
— Более чем, — ответил дядя Лёва. — Мы вернёмся.
— Будем рады, — кивнул управляющий. — Помните: мы закрываемся в полночь. Но всегда ждём вас снова.
Выходя, я оглянулась. Зал с камином, кресла, пледы — всё это казалось теперь не просто интерьером, а частью чего‑то большего. Частицей мира, где слово имело вес, запах, вкус.
На улице было прохладно. Ночной город шумел, мигал огнями, спешил куда‑то. Но я шла, всё ещё слыша в голове строки Гёте, видя перед собой лондонские улицы из «Саги», ощущая тепло «Песни песней».
— Знаешь, что самое главное? — вдруг сказал дядя, когда мы подошли к машине.
— Что?
— То, что ты почувствовала. А не просто прочитала. Это и есть настоящий вкус слова.
Я улыбнулась.
— Спасибо, дядя Лёва.
Он кивнул, сел в машину, и мы тронулись в обратный путь — уже не просто домой, а в мир, который теперь казался чуть более объёмным, чуть более настоящим.
Благодарю вас за подписку на мой канал и за проявленное внимание, выраженное в виде лайка. Это свидетельствует о вашем интересе к контенту, который я создаю.
Также вы можете ознакомиться с моими рассказами и повестями по предоставленной ссылке. Это позволит вам более глубоко погрузиться в тематику, исследуемую в моих работах.
Я с нетерпением жду ваших вопросов и комментариев, которые помогут мне улучшить качество контента и сделать его более релевантным для вас. Не пропустите выход новых историй, которые я планирую регулярно публиковать.