Особняк Степана Павловича Рябушинского, созданный по проекту корифея русского модерна Франца Шехтеля, — хрестоматийный памятник своей эпохи и неизменный объект культурного паломничества. Искусствовед Илья Печенкин объяснил, в чем состоит уникальность этого здания, выдающегося даже из галереи работ прославленного архитектора.
House Beautiful, Париж и «Идеи Ольбриха»
Бум строительства частных особняков в Москве пришелся на рубеж XIX–XX веков. В это время местная традиция жизни в городской усадьбе вновь стала актуальна — в первую очередь из-за упадка дворянского землевладения и предприимчивости застройщиков, которые угадали спрос на компактные городские виллы среди представителей молодого класса буржуазии. «Столетиями накоплялись богатства, строились фабрики, затевались огромные дела, и к концу XIX века торгово-промышленная Москва сделалась в одно и то же время и Манчестером, и Лондоном, и Нью-Йорком», — констатировал бытописатель московской жизни Петр Боборыкин. Состоятельные, но лишенные аристократических корней нувориши стремились окружить себя не только комфортом, но и романтической легендой. Броская оригинальность архитектурных форм была одним из способов утверждения индивидуальности. В эту эпоху стало принято возвышать себя над рутиной, а значит, банкир или фабрикант отныне не просто собирали искусство, но и сами желали выглядеть артистическими персонажами.
Понимание ценности жилища, отражающего в своем облике вкусы его владельца, восходит к концепции «Прекрасного дома» (House Beautiful), сформулированной английскими эстетами поздней Викторианской эпохи. Высшего воплощения она достигла в собственных домах архитекторов и художников, не стесненных требованиями стороннего заказчика. Но программное влечение к обустройству быта на началах красоты разделяли и их состоятельные клиенты. Срабатывал и фактор моды. Жить в доме модных форм, говорить о новейшем искусстве и одеваться по-парижски и значило быть moderne — современным.
Мода на «новый стиль», захватившая Москву на рубеже веков, была отрефлексирована современниками как влияние увиденного на Всемирной выставке 1900 года в Париже. «В Москве, в особняках французоманов, — вспоминал художник и меценат князь Сергей Щербатов, — наряду с парижскими новыми шляпами считалось модным… обзаводиться заграничной мебелью или подражать декадентскому “новому стилю”». Новый виток русского западничества — на сей раз «купеческого» — манифестировал осознание интернациональной природы капитала, так что старообрядческие корни и страсть к коллекционированию старинных русских икон не мешали тому же Степану Рябушинскому выглядеть респектабельным европейским буржуа.
Но московский модерн питался не только французскими впечатлениями. Центрами притяжения служили блистательная Вена, где работал кумир многих отечественных мастеров Отто Вагнер, создавший своеобразный синтез классики и модерна, и немецкий Дармштадт. Гессен-дармштадские принцессы не раз становились российскими императрицами, к их числу принадлежала и супруга Николая II Александра Федоровна. Ее старший брат и последний великий герцог Гессенский Эрнст Людвиг полагал экономическое развитие региона неотделимым от культурного прогресса и организовал в Дармштадте колонию художников, постройки для которой, включая дома-особняки, спроектировал австриец Йозеф Мария Ольбрих. В России Ольбриху, как и его учителю Вагнеру, отдавали должное; книга-увраж «Идеи Ольбриха», наполненная скетчами и фотографиями реализованных построек, была настольной для многих архитекторов.
Художник и знаток
Лексикон основных архитектурных форм особняка Рябушинского, по-видимому, был подсказан Шехтелю именно работами Ольбриха. В частности, монументальную композицию из сопоставленных параллелепипедов под почти плоской кровлей Ольбрих реализовал в 1899 году в дармштадтском доме скульптора Людвига Хабиха. В то же время знаменитая лестница-волна, пластичной спиралью ниспадающая в вестибюль московского особняка, перекликается с аналогичной из парижского дома певицы Иветт Жильбер, построенного немногим ранее по проекту Ксавье Шелкопфа. В этих «перекличках» нет ничего удивительного, ведь сам Шехтель, имея к этому моменту отличную профессиональную репутацию и пул солидных клиентов, в «новом стиле» еще не работал.
Путь Шехтеля в архитектуре был не совсем обычным. Из-за бедственного положения семьи, лишившейся отца и кормильца, мать будущего архитектора была вынуждена искать место экономки в богатом доме. Таковым стал дом Павла Третьякова. Юный Франц, несмотря на невысокий статус его матери в доме создателя Третьяковской галереи, попал в среду художников и любителей искусства. Его собственные склонности к рисованию не остались незамеченными. Состоявший в родстве с Третьяковыми архитектор Александр Каминский, много строивший для московских купцов, принял Шехтеля в свою мастерскую. Обучение шло «без отрыва от производства»: Франц оказался отменным графиком, готовым мастером эффектной подачи, которая немало значит для ремесла архитектора. Московское училище живописи, ваяния и зодчества, в которое Шехтель также поступил (вероятно, по протекции служившего в нем Каминского), будущий корифей модерна не окончил: для материального обеспечения семьи нужно было работать, и работа съедала все время.
Но уже в начале 1880-х Франца настигла первая слава — правда, не как архитектора, а как сценографа. Знаменитый антрепренер Михаил Лентовский, устроитель ошеломительных народных развлечений в городских парках, с которым сотрудничал Шехтель в качестве оформителя, выступил постановщиком аллегорического шествия «Весна красна», приуроченного к коронации Александра III. Эскизы Шехтеля были изданы особым альбомом, на который восторженной рецензией отозвался Антон Чехов: «Великолепная виньетка и таковые же рисунки подписаны неким Ф. Шехтель. Кто сей? Знаю я всех московских художников, но про Шехтеля не слыхал… Держу пари… что он иностранец».
Эта шутливая характеристика (на самом деле Чехов и Шехтель уже были знакомы лично) оказалась пророческой в том смысле, что архитектору действительно была уготована в русском искусстве роль проводника зарубежных новаций. Так, возведенный в 1890-е особняк Морозовых на Спиридоновке — лучший в Москве пример зрелой неоготики, вдохновленной британскими образцами.
Степан Рябушинский, в отличие от Саввы Морозова, в Кембридже не учился и не питал соответствующей ностальгии. По-видимому, строительство особняка в формах модерна стало одним из «широких жестов», вообще свойственных представителям московской купеческой элиты. Степан Павлович принадлежал к одному из крупнейших кланов промышленников-старообрядцев. По окончании Московской практической академии коммерческих наук он занял должность управляющего торговой частью «Товарищества мануфактур П. М. Рябушинского с сыновьями» и вошел в права совладельца семейного банкирского дома. Как уже было отмечено, бизнес он сочетал с коллекционированием русских древностей — церковной утвари и произведений иконописи. Его коллекция и реставрационная мастерская справедливо считались одними из лучших.
Море символов
Само расположение особняка Рябушинского — на перекрестке двух улиц — крайне удачно. Вместо одного уличного фасада, как, например, в особняке Морозовых на Спиридоновке, здесь возникали сразу три, что позволяло воспринимать дом как трехмерную композицию. Объем здания помещен в глубине участка. Вместе с тем Шехтель связал его с улицей за счет крыльца, выдвинутого на «красную линию» Малой Никитской. Наличие крыльца — единственное, что выделяет этот фасад среди остальных: нет никакой иерархии между главным и второстепенным. Невысокая металлическая ограда на оштукатуренном цоколе не столько ограждает участок, сколько привлекает взгляд, заманивая его круговращением кованых спиралей.
Влияние дармштадских опытов на разработку Шехтелем композиции особняка в свете собирательских и меценатских занятий Рябушинского скорее закономерно. При всем почтении к старине купцы-старообрядцы начала XX века не мыслили себя вне современности; стало быть, Рябушинский выступал единомышленником великого герцога Эрнста-Людвига…
Однако развитие ольбриховским идеям Шехтель дал сугубо индивидуальное. Весь особняк Рябушинского кажется парадоксальным сочетанием несочетаемого и вместе с тем удивительно цельным произведением. Первое, что бросается в глаза, — это огромные окна, почти равные ширине комнат. Затем их переплеты, в рисунке которых прямые линии сведены к необходимому минимуму. Каждый из переплетов уникален, рисунок его больше ни разу не повторяется. Особенно выделяется большое окно столовой, а узкие окошки, взбегающие по диагонали, выдают расположение служебной лестницы.
Сущность здания, однако, заключается не в фасадах, а в подчинении «пользы» и «прочности» генеральной идее свободно развивающегося архитектурного организма, метафорически напоминающего подводное растение или осьминога. Композиционным ядром интерьера служит лестничный холл, от которого «распространяются» прочие помещения на первом и втором этажах. Лестница-волна, разбиваясь о пол, взметается ввысь светильником-медузой. Гибкие линии оконных переплетов и порталов можно принять за водоросли, а цветовое решение холла недвусмысленно намекает на образ водной стихии.
В особняке мецената-старовера этот «морской» лейтмотив едва ли случаен. В старообрядческой духовной поэзии образ «моря житейского» обозначает суетность мирской жизни, которому противопоставляется «тихая гавань» — церковь. И она в виде небольшой домашней моленной присутствует в особняке. Шехтель расположил моленную на самом верхнем этаже, решив ее интерьер по образу византийского храма, осененного широким куполом с зенитным проемом-окулусом. Интересно отметить, что роспись моленной, исполненная по эскизам самого архитектора, содержит исключительно орнаментальные мотивы.
Высотное доминирование этого помещения, кроме чисто утилитарных причин (моленная была устроена в 1904 году в чердачном пространстве уже готового особняка), имеет и символическое измерение: вершина в поэзии символистов начала ХХ века маркирована как место визионерской встречи и отрешенности от будничных дел. А вот вода в мифопоэтической космологии русского литературного символизма соотносилась с лунным миром (миром бессознательного), перекликаясь с приведенным выше фольклорным значением «моря».
ПОЛНОСТЬЮ ЧИТАЙТЕ СТАТЬЮ НА САЙТЕ ЛАВРУС