Все решилось в ту минуту, когда Андрей нашел на чердаке старую метрику, аккуратно завернутую в желтую шелковую бумагу. «Мать — Елена Воронцова. Отец — не указан». А ниже, другим почерком: «Усыновлена Степановыми в возрасте 3-х лет». Гром среди ясного неба. Сердце забилось не от горя, а от внезапной, ослепительной надежды. Значит, эта старуха, которая всегда была с ним холодна и строга, которая ограничивала его в деньгах, даже когда он влезал в долги — не мать. Не родная кровь. А дом, земля, счета, антиквариат… Все это по закону должно было достаться ему, единственному кровному наследнику Степановых. Но она-то жива. И может прожить еще десять лет, медленно спуская его будущее состояние на врачей и причуды.
Мысль оформилась быстро и бесчеловечно ясно. Найти дом престарелых. Подальше. Подешевле. Уговорить, а если не выйдет — принудить. Сказать, что ему надо уехать по работе, что он будет навещать. Старая львица в клетке все равно долго не протянет.
Елена Петровна молча выслушала его скороговорку про «лучший уход», про «тишину и заботу». Ее острые, все еще живые глаза изучали его лицо, но она ничего не сказала. Просто кивнула, когда он упомянул, что завтра утром они поедут «на смотр». Он не спал всю ночь, рисуя в воображении особняк у моря, который купит, как только бумаги будут переоформлены.
Дорогу она перенесла молча, глядя в окно на убогие пейзажи окраин. Сама «Обитель покоя» оказалась мрачным кирпичным зданием с облупленной штукатуркой, больше похожим на старую казарму. Андрей, одетый в дорогой костюм, чувствовал себя неловко под тяжелым взглядом вахтера. Ему хотелось поскорее сбыть свою ношу и забыть этот барак, как страшный сон.
Он почти втолкнул Елену Петровну в вестибюль с запахом дезинфекции и тушеной капусты, когда из-за угла коридора вышел мужчина в белом халате.
Андрей похолодел.
Шаг застыл на полпути. Воздух вышибло из легких. Перед ним был он сам. На двадцать пять лет старше, с проседью в висках, с глубокими морщинами у рта, но — он сам. Та же форма черепа, тот же разрез холодных серых глаз, тот же хищный изгиб бровей. Призрак из его собственного будущего.
Мужчина посмотрел на Андрея, и в его взгляде не было ни капли удивления. Только усталая, леденящая насмешка. Он перевел глаза на Елену Петровну, и его лицо исказилось гримасой, в которой было все: и боль, и презрение, и какое-то древнее знание.
— Привез? — тихо спросил мужчина. Голос был грубее, но тембр — тот самый, баритон с металлическими нотками, который так любили женщины.
Андрей не мог вымолвить ни слова. Он смотрел, как старик подошел к Елене Петровне и взял ее под локоть с почтительной, но твердой нежностью.
— Здравствуй, мама, — сказал он ей. И затем, обернувшись к остолбеневшему Андрею: — А это, я так понимаю, мой младший братец? Тот самый, которого ты родила, когда я пропадал в Афгане. О котором мне никогда не говорила. И которого отдала в богатую семью, чтобы у него было все, чего не было у меня.
Елена Петровна подняла голову. В ее глазах не было страха или стыда. Только бесконечная, выжженная печаль.
— Его зовут Андрей, — тихо сказала она. — Как и тебя. Сына, которого я боялась потерять, я… отправила в безопасность. А сына, который вернулся с войны сломленным, — забрала к себе. Чтобы спасать. Но ты… ты так и не спасся, Андрюша.
Старик-двойник усмехнулся, и это было жутко.
— Ну что ж, брат, — обратился он к стоящему как истукан Андрею. — Добро пожаловать в нашу семейную драму. Мать, которая отреклась от одного сына ради благополучия другого. Старший сын — контуженный ветеран, закончивший жизненный путь смотрителем в этом чулане для забытых стариков. И младший… алчный щенок, который привез мать в казенный дом, чтобы побыстрее загрести ее деньги. Цирк.
Андрей почувствовал, как пол уходит из-под ног. Его блестящий план, его законное наследство — все превращалось в прах. Эта женщина… она была его родной матерью. Она отдала его, чтобы дать ему шанс. А он…
— Я… я не знал, — хрипло вырвалось у него.
— Конечно, не знал, — бросил старший Андрей. — Она хранила эту тайну, как зеницу ока. Ради тебя. И видишь, к чему это привело?
Он повернулся, ведя Елену Петровну вглубь коридора. Она не оглянулась.
— Жди бумаг об отказе от наследства, братец, — донеслось до него. — Все, что у нее есть, она уже давно переписала на этот дом. Чтобы такие, как ты, сюда попадали, а такие, как я, имели работу. Иди. Твое место здесь еще не готово.
Дверь в административную часть закрылась. Андрей остался стоять в холодном вестибюле, лицом к лицу со своим будущим. Оно смотрело на него с облупленных стен и пахло тушеной капустой. Оно было безнадежным и навсегда — его.
Прошло три дня. Три дня, которые Андрей провел в странном оцепенении, перемежающемся приступами паники. Он метался по просторному, теперь зловеще пустому дому Елены Петровны, пытаясь осмыслить крушение всех своих планов. Деньги, статус, свобода — все испарилось в один миг, оставив после себя только ледяной осадок стыда и осознания собственного чудовищного поступка.
На четвертый день в дверь позвонили. Почтальон вручил ему заказное письмо с печатью «Обители покоя». Руки дрожали, когда он вскрывал конверт. Внутри лежали два листа. Первый — нотариально заверенный акт о добровольном отказе Елены Петровны Степановой от всего движимого и недвижимого имущества в пользу учреждения «Дом-интернат “Обитель покоя”». Второй — листок в клетку, вырванный из блокнота. На нем был тот же уставший, но твердый почерк:
«Андрей. Младший. Квартиру на Тверской и счет в швейцарском банке твои “родители” оформили на тебя еще при рождении. Их никто не оспорит. Остальное — не твое. Мама просила отдать тебе это. Больше ты от нас ничего не получишь. Не приезжай. Старший».
Он опустился на стул, сжимая в руках бумаги. Квартира. Счет. Это было целое состояние. Но ощущения спасения не было. Была гнетущая пустота. Он продал душу за наследство, которое и так принадлежало ему. А потерял все остальное: даже призрачное право называть кого-то семьей.
Неделю он не выходил из дома, отключив телефоны. Потом поехал на Тверскую. Роскошная квартира с панорамными окнами показалась ему безжизненным музейным залом, чужим и холодным. Он сел на пол посреди гостиной и плакал, как мальчишка, — тихо и безнадежно, от стыда, который разъедал его изнутри.
Мысль о том, чтобы поехать и что-то выяснить, потребовать, угрожать — умерла, едва родившись. Взгляд старшего брата выжег в нем всю наглость. Тот Андрей прошел ад войны и предательства матери, и все, что он мог противопоставить миру — это стены дома скорби. Что мог противопоставить ему он, изнеженный щенок, купленный за деньги чужих людей?
Но одна мысль не давала покоя. Он не знал, зачем, но ему нужно было увидеть ее. Хотя бы раз. Хотя бы украдкой.
Он приехал к «Обители покоя» на закате, спрятал машину за разросшимися кустами у забора и ждал. Ждал почти час, куря одну сигарету за другой, пока не увидел ее.
Елена Петровна вышла в маленький внутренний садик, больше похожий на огород. Ее сопровождал старший Андрей. Он принес складной стул, помог ей сесть, накинул на плечи платок, хотя вечер был теплым. Потом сел рядом на скамейку, достал из кармана яблоко и нож. Очистил, разрезал на дольки, протянул ей. Она взяла, кивнула. Они не разговаривали. Просто сидели в тишине угасающего дня: мать и сын. Тот сын, которого она не отдала. Который был ее крестом и, видимо, ее искуплением.
Андрей-младший смотрел на них, и в его душе что-то перевернулось. Он не видел здесь ни богатства, ни уюта, ни блеска. Он видел суровую, выстраданную правду. Видел связь, которую не могут разорвать ни время, ни предательство, ни подлость. Связь, которой у него не было и никогда не будет.
Он завел машину и уехал, не оглядываясь. На следующий день он нанял дорогостоящего адвоката по семейному праву.
— Мне нужно, — сказал он ему, — переписать квартиру на Тверской и перевести все средства со швейцарского счета на счет российского благотворительного фонда. Конкретно — тому, который занимается помощью ветеранам и интернатам для престарелых вроде этого.
Он положил на стол визитку «Обители покоя».
Адвокат поднял брови, но кивнул. Деньги решали многие вопросы, в том числе и возражения.
Через месяц работа была сделана. Андрей оставил себе скромную сумму, продал несколько личных вещей и купил билет в один конец. Куда — он и сам не знал. Просто подальше.
В день отъезда он получил еще одно письмо. Простой конверт, марка. Внутри — ключ. Металлический ключ от старого образца. И снова клочок бумаги:
«От ворот со стороны сада. Приезжай, когда будет невмоготу. Но не раньше, чем через год. И без подарков. Работы хватит на всех».
Подписи не было. Но он узнал почерк.
Андрей положил ключ в карман, рядом с паспортом. Он впервые за долгое время почувствовал, как тяжелый камень стыда внутри него чуть сдвинулся, дав место чему-то другому. Еще не надежде. Еще не искуплению. Но perhaps, возможности когда-нибудь его заслужить.
Самолет взлетел, унося его от прошлого. В кармане у него лежал ключ. Не от квартиры, не от сейфа. А от калитки в тот самый садик, где сидели двое самых одиноких и самых родных ему людей на свете. И этот ключ сейчас весил больше, чем все золото Швейцарии.
Прошел ровно год. Длинный, мучительный год, который Андрей провел на краю света, работая простым матросом на рыболовном судне в холодных северных морях. Физический труд, соленая вода и ледяной ветер выжигали изнутри старый налет самовлюбленности и цинизма. Он почти не говорил, много слушал и думал. В основном — о том, что увидел в садике «Обители покоя». О той тихой, необъяснимой связи, которая заставила его, черствого эгоиста, отдать все.
Он вернулся другим. Не святым, нет. Просто с пустым кошельком, натруженными руками и странным ощущением, что где-то у него есть долг, который нельзя оплатить деньгами.
К «Обители» он подъехал на рассвете, на старой «Ладе», купленной за последние деньги. Не было больше дорогого костюма, только простые джинсы и потертая куртка. В руках — не подарки, а два термоса с крепким чаем и бутерброды, завернутые в бумагу.
Калитка со стороны сада была там, где он запомнил. Ржавая, скрипучая. Сердце бешено колотилось, когда он вставлял ключ. Замок поддался с натугой.
Сад встретил его запахом влажной земли и первых осенних листьев. Было пусто и тихо. Он постоял, не решаясь сделать шаг. И тогда из-за угла дома вышел он. Старший Андрей. В том же выцветшем халате, с ведром в руке. Он остановился, увидев брата. Присмотрелся. И кивнул, будто ждал его сегодня.
— Опоздал на три дня, — хрипло бросил он, ставя ведро. — Но, в принципе, неплохо.
— Как… как она? — с трудом выдавил из себя младший.
Старший помолчал, вытирая руки о брюки.
— Ушла. Месяц назад. Тихо, во сне. Похоронил там, на местном кладбище. За забором. Не хотела в Москву. Сказала, тут спокойнее.
Андрей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он опоздал. Опоздал навсегда. Все его глупые надежды на какой-то разговор, на немое покаяние, на взгляд, в котором, может быть, не было бы презрения — рассыпались в прах.
— Зачем тогда ключ? — прошептал он, сжимая в кармане холодный металл.
Старший подошел ближе. В его глазах, таких же серых и холодных, читалась невысказанная усталость.
— Чтобы ты приехал, когда будет невмоготу. Раз приехал — значит, дошло. Что натворил. Мама… она тебя простила. Еще тогда, в тот день, когда ты привез ее сюда. Сказала: «Он просто испугался, что ничего не получит. Это в нем от меня». — Старший усмехнулся, но в усмешке была горечь. — Она до конца верила, что в тебе есть что-то человеческое. Вот и оставила тебе шанс.
— Какой шанс? — глухо спросил Андрей. — Она умерла. Я…
— Шанс остаться здесь, — резко оборвал его брат. — На неделю. Понять, куда ты привез ту, которая дала тебе жизнь. Попробовать отмыть то, что не отмывается деньгами. Работы, я тебе говорил, хватит. У Макарыча, сантехника, инсульт, вакансия открыта. Тяжело будет. Грязь, рвота, смерть. И никаких тебе счетов в Швейцарии. Только халат, швабра и триста стариков, которым все равно, кто ты такой. Готов?
Андрей посмотрел на свои руки. Руки, которые год назад подписывали бумаги о переводе миллионов. Руки, которые сейчас покрыты мозолями и солевой коркой. Он посмотрел на старшего брата, на этого своего двойника-антипода, прожившего тяжелую жизнь и нашедшего свой покой здесь, среди чужих страданий. А потом обвел взглядом убогий садик, мрачное здание, в котором он собирался похоронить свою мать заживо.
— Готов, — сказал он тихо, но четко.
Старший Андрей кивнул, без одобрения, но и без прежней ледяной насмешки.
— Тогда пошли. Покажу, где инструменты. И где твоя койка. Спишь в комнате при котельной. Там жарко, но зато одному.
Он повернулся и пошел к служебному входу, не оглядываясь. Андрей-младший сделал глубокий вдох. Воздух пах тем же, чем и год назад: тушеной капустой, дезинфекцией и безнадежностью. Но теперь этот запах был другим. Это был запах его выбора. Его искупления.
Он шагнул за братом, на ходу доставая из кармана ключ. Он не стал его прятать. Он крепко сжал в ладони, ощущая каждую зазубрину. Это был не ключ от рая. И даже не ключ от прошлого.
Это был ключ от единственного места на земле, которое он теперь мог с горьким правом назвать домом.