– Валера, ты чего коробку несёшь?
Он остановился в коридоре. Картонная коробка — а в ней кружка, рамка с фотографией, старый календарь.
– Всё, Галь. Ухожу.
– Как — уходишь?
– По собственному. – Он усмехнулся криво. – Написал.
Я не поняла сначала. Валера — завхоз. Пятнадцать лет здесь. Всё знает: где какая труба, какой замок заедает, к кому из сантехников звонить в три ночи. Незаменимый.
– Тебя что — уволили?
– Сам написал.
– Валер...
Он поставил коробку. Посмотрел на меня.
– Галь, ты не маленькая. Новый директор — знаешь, какой у него план?
– Какой?
– Омоложение. Мне вчера прямо сказал: «Вам пятьдесят один. Пора на покой. Есть молодые ребята — энергичные, современные».
Я молчала.
– Три оклада предложил. Если сам напишу. А если нет — найдёт за что уволить. По статье.
– Это незаконно.
– Конечно, незаконно. – Валера поднял коробку. – Только кто будет разбираться? Суды, жалобы... Я не готов. Здоровье уже не то.
Он пошёл к выходу. У двери остановился.
– Тебе пятьдесят четыре, Галь. Готовься.
Ушёл.
Я стояла в коридоре. В голове — пусто.
Двадцать лет я здесь работаю. С две тысячи шестого. Пришла в тридцать четыре — младшим бухгалтером. Сейчас мне пятьдесят четыре. Старший бухгалтер. Двадцать лет без единого выговора. Сорок семь квартальных отчётов — ни одной ошибки. Четырнадцать аудиторских проверок — все прошла.
И — «готовься».
Новый директор пришёл три месяца назад. Максим Игоревич. Тридцать восемь лет. Костюм дорогой, часы дорогие, улыбка — как у продавца в автосалоне.
На первом же собрании сказал: «Компании нужна свежая кровь. Новые идеи, новые люди. Будем меняться».
Я тогда не придала значения. Думала — обычные слова. Новые директора всегда так говорят.
А потом начали увольняться люди.
Валера — первый. За ним — Зинаида Петровна из отдела кадров. Пятьдесят шесть лет, восемнадцать лет стажа. Тоже «по собственному».
Потом — Николай из IT. Пятьдесят три года. Потом — Людмила из закупок. Пятьдесят два. Потом — Анатолий Сергеевич, главный инженер. Пятьдесят семь.
Восемь человек за три месяца. Все — старше пятидесяти.
На их места приходили новые. Молодые. Двадцать пять, двадцать семь, тридцать.
Средний возраст уволенных — пятьдесят четыре года. Средний возраст новых — двадцать семь.
Совпадение? Не смешите.
Вечером рассказала Сергею. Муж слушал молча.
– Думаешь, до тебя доберутся?
– Валера так сказал.
– Валера — не директор.
– Но он прав. Восемь человек, Серёж. Все — за пятьдесят. За три месяца.
Он помолчал.
– Что будешь делать?
– Работать. Как работала. У них нет причин меня уволить.
– А если найдут?
Я посмотрела на него.
– Двадцать лет, Серёж. Двадцать лет без единого замечания. Что они найдут?
Он кивнул. Но я видела — не верит.
Я и сама не очень верила.
Через неделю Максим Игоревич вызвал меня к себе.
Кабинет у него новый — переделал после старого директора. Стеклянный стол, белые стены, минимализм. Ни одной бумаги, только ноутбук.
– Галина Викторовна, присаживайтесь.
Села. Он смотрел на меня с улыбкой. Той самой — автосалоновской.
– Как работается?
– Хорошо. Спасибо.
– Проблем нет?
– Нет.
Он кивнул. Помолчал.
– Галина Викторовна, я просмотрел ваши отчёты за последний квартал.
Сердце дёрнулось. Но я держала лицо.
– И?
– Есть вопросы.
– Какие?
Он развернул ноутбук ко мне. На экране — таблица. Мой отчёт.
– Вот здесь, – он ткнул пальцем. – Графа «накладные расходы». Цифра не сходится с графой «общие затраты».
Я посмотрела. Цифры. Посчитала в уме.
– Всё сходится. Вот, смотрите: четыреста двадцать три тысячи плюс сто восемьдесят семь тысяч — шестьсот десять. И здесь — шестьсот десять.
– А здесь?
– Это другая строка. Без НДС.
Он моргнул.
– То есть... ошибки нет?
– Ошибки нет.
Он откинулся в кресле. Улыбка стала чуть жёстче.
– Галина Викторовна, я не силён в бухгалтерии. Признаю. Но у меня есть ощущение, что отчёты можно делать... современнее.
– Что значит — современнее?
– Другой формат. Более наглядный. Графики, диаграммы.
– Это бухгалтерский отчёт. Не презентация для инвесторов.
– И всё же. Хотелось бы видеть более... свежий подход.
Я молчала.
– Вы понимаете, о чём я?
– Честно? Нет.
Он вздохнул.
– Галина Викторовна. Вы работаете здесь двадцать лет. Это много. Это... привычка. А привычка — враг развития.
– Мои отчёты принимает налоговая без вопросов. Четырнадцать аудиторских проверок — все прошла. Это тоже привычка?
Он помолчал.
– Я просто хочу, чтобы вы понимали: мы меняемся. И нужно меняться вместе с нами.
– Я меняюсь. Когда меняются законы — я их изучаю. Когда меняются формы отчётности — я их осваиваю. За двадцать лет законодательство менялось одиннадцать раз. Программы — четыре раза. Я всё освоила.
Он смотрел на меня. Улыбка ушла.
– Хорошо, Галина Викторовна. Можете идти.
Я встала.
– И ещё. – Он остановил меня у двери. – Подумайте о будущем. Двадцать лет — это много. Может, пора отдохнуть?
– Мне пятьдесят четыре. До пенсии — шесть лет.
– Шесть лет — долго. Всякое может случиться.
Я вышла.
В коридоре прислонилась к стене. Руки дрожали.
Вот оно. Началось.
Вечером — Сергею:
– Он придирается к отчётам. Ищет ошибки.
– Нашёл?
– Нет. Потому что их нет.
– Значит, не уволит.
– Серёж, ты не понимаешь. Ему не нужны ошибки. Ему нужно, чтобы я ушла сама.
– А ты?
Я посмотрела на него.
– Я никуда не уйду. Двадцать лет. Это моя работа. Моё место.
Он обнял меня.
– Тогда держись.
Я держалась.
Через две недели в нашем кабинете появилась Катя.
Двадцать шесть лет. Только после института. Опыта — ноль. Но — «перспективная».
Максим Игоревич привёл её лично.
– Галина Викторовна, знакомьтесь. Екатерина — новый специалист. Будет работать с вами. Поучится.
Катя улыбнулась. Молодая, свежая, в модном платье. На ногтях — стразы.
– Здравствуйте!
– Здравствуйте.
– Покажете ей всё? – Максим Игоревич смотрел на меня. – Введёте в курс дела?
– У меня нет ставки наставника. И доплаты за обучение — тоже.
Он моргнул.
– Простите?
– Обучение нового сотрудника — дополнительная нагрузка. За неё полагается доплата. Или дополнительный отпуск. Это в трудовом кодексе.
Он помолчал. Улыбка стала ледяной.
– Галина Викторовна, это просто коллегиальная помощь.
– Коллегиальная помощь — подсказать, где кофеварка. А обучение с нуля — это работа.
Катя смотрела на нас круглыми глазами.
– Хорошо. – Максим Игоревич кивнул. – Я подумаю над вашим предложением.
Ушёл.
Катя осталась. Села за соседний стол.
– Галина Викторовна, я не хотела...
– Ты ни при чём. Работай.
Она работала. Точнее — пыталась.
За первую неделю — четыре ошибки. Две — в расчётах. Одна — в заполнении формы. Одна — в отправке отчёта не в тот орган.
Я молчала. Исправляла. Не ругала.
Катя нервничала. Извинялась. Старалась.
– Галина Викторовна, я правда стараюсь...
– Я вижу.
– Просто... я в институте теорию учила. А тут — практика. Другое всё.
– Другое. Это нормально. Научишься.
Она посмотрела на меня.
– Вы не злитесь?
– На тебя — нет. Ты не виновата, что тебя сюда посадили.
Она замолчала. Поняла.
К концу второй недели Максим Игоревич снова вызвал.
– Галина Викторовна, как Екатерина?
– Учится.
– Ошибки есть?
– Четыре за первую неделю. Исправила.
– Четыре ошибки — это много.
– Это нормально для новичка.
Он кивнул.
– А у вас сколько ошибок за эту неделю?
– Ни одной.
– Вот видите. Опыт — великое дело. – Он помолчал. – Но Екатерина научится. Через полгода будет работать не хуже вас.
Я молчала.
– А содержать двух бухгалтеров нам накладно. Вы понимаете, к чему я клоню?
– Понимаю. Вы хотите, чтобы я обучила себе замену и ушла.
– Я этого не говорил.
– Но подумали.
Он улыбнулся.
– Галина Викторовна, вы умный человек. Подумайте сами: вам пятьдесят четыре. Екатерине — двадцать шесть. Зарплата у вас — семьдесят тысяч. У неё — сорок пять. Экономия — двадцать пять тысяч в месяц. Триста тысяч в год. Для компании это существенно.
– То есть вы мне предлагаете уволиться, потому что я слишком дорогая?
– Я предлагаю вам подумать о будущем.
– Моё будущее — здесь. Двадцать лет.
Он вздохнул.
– Галина Викторовна. Я пытаюсь договориться по-хорошему. Три оклада. Хорошая характеристика. Уход без конфликта.
– А если я откажусь?
– Тогда... – Он развёл руками. – Тогда будем работать. Но работать будет... некомфортно.
– Это угроза?
– Это факт.
Я встала.
– Максим Игоревич. Вы три месяца на этом месте. Я — двадцать лет. Вы уволили восемь человек старше пятидесяти. На их места взяли молодых. Это называется дискриминация по возрасту. Статья третья Трудового кодекса.
Он побледнел.
– Я никого не дискриминирую...
– Восемь человек. Средний возраст — пятьдесят четыре года. Средний возраст новых — двадцать семь. Это статистика. Если будет суд — я её предоставлю.
Он молчал.
– Я никуда не ухожу, – сказала я. – И заявление по собственному — не напишу. Если хотите уволить — ищите законные основания. Удачи.
Вышла.
Сердце колотилось. Руки ледяные.
Но я сказала. Наконец-то сказала.
После этого разговора началось.
Проверки — каждый день. То Максим Игоревич лично, то его помощница. Смотрят отчёты, ищут ошибки.
Не находят.
Тогда — другое. Записки.
«Галина Викторовна, объясните, почему отчёт за март сдан не в девять утра, а в девять пятнадцать?»
«Галина Викторовна, обоснуйте расход канцелярии за прошлый месяц».
«Галина Викторовна, предоставьте объяснительную по поводу опоздания на три минуты».
Три минуты. За двадцать лет — ни одного опоздания. А тут — три минуты — и объяснительная.
Я писала. Спокойно. По форме.
«Опоздание на три минуты вызвано задержкой общественного транспорта. Подтверждающие документы прилагаю».
Какие документы? Фото с телефона — часы на остановке, часы в вестибюле. Время — всё зафиксировано.
Они отступали. Ненадолго. Потом — снова.
Тамара Ивановна — экономист, восемнадцать лет стажа — подошла ко мне в курилке.
– Галь, ты чего делаешь?
– В смысле?
– Воюешь. С директором.
– Я не воюю. Я работаю.
– Он тебя съест. Понимаешь? Съест.
Я посмотрела на неё. Тамаре пятьдесят семь. Ей до пенсии — три года. Она боится.
– Тамар, а что ты предлагаешь? Уйти? Написать по собственному?
– Взять три оклада. Уйти. Найти другое место.
– Мне пятьдесят четыре. Кто меня возьмёт?
– Ну... бухгалтеры нужны везде...
– Бухгалтеры в двадцать шесть — нужны. Бухгалтеры в пятьдесят четыре — нет. Ты же видишь, кого он берёт.
Она замолчала.
– Я не уйду, Тамар. Это мой принцип. Двадцать лет — и меня выкинут, как старую мебель? Нет.
Тамара вздохнула.
– Смотри сама. Только... я тебя поддержать не смогу. Мне три года осталось. Не хочу рисковать.
– Понимаю.
Она ушла.
Я осталась. Одна.
Вечером — Сергею:
– Они меня выдавливают. Записки, проверки, объяснительные.
– Справляешься?
– Пока да. Но это война на измор. Они ждут, когда я ошибусь.
– А ты?
– Не ошибусь.
Он помолчал.
– Галь, может... ну, правда. Три оклада — это двести десять тысяч. Найдёшь что-то...
– Серёж. – Я повернулась к нему. – Это не про деньги. Это про справедливость. Двадцать лет я работала. Без нареканий. И меня хотят выкинуть — потому что мне пятьдесят четыре. Не потому что плохо работаю. Потому что старая.
– Ты не старая.
– Для него — старая. Для него все, кому за пятьдесят, — балласт. Мусор. Отработанный материал.
Он обнял меня.
– Тогда держись. Я с тобой.
Я держалась. Три недели. Месяц. Полтора.
Записки прекратились. Видимо, поняли — не работает.
Тогда — новый ход.
Собрание отдела. Максим Игоревич — во главе стола.
– Коллеги, у меня объявление. Мы внедряем новую систему отчётности. Полностью электронную. С понедельника — переходим.
Я смотрела на экран. Новая программа. Интерфейс — на английском. Инструкция — на английском.
– Обучение? – спросила я.
– Программа интуитивно понятная. Молодые специалисты освоят быстро.
Молодые. Не — «все». Молодые.
– А если не освоим?
– Галина Викторовна, – он улыбнулся. – Если у вас трудности с английским — есть онлайн-переводчики. В двадцать первом веке это не проблема.
Кто-то хихикнул. Катя — смотрела в стол.
– Я спрашиваю про обучение, – повторила я. – По закону работодатель обязан обеспечить обучение при внедрении новых технологий.
– По закону... – Он вздохнул. – Галина Викторовна, вы всегда всё по закону?
– Да. Всегда.
– Это... похвально. Но иногда мешает развитию.
– Закон — не мешает. Закон — защищает.
Он помолчал.
– Хорошо. Обучение — во вторник. Два часа. Этого достаточно?
– Посмотрим.
Собрание закончилось.
В курилке — Тамара:
– Он тебя публично унизил. При всех.
– Я заметила.
– И что?
– Ничего. Работаю дальше.
Она покачала головой.
– Ты железная, Галя. Я бы уже сломалась.
Я не железная. Вечером — плакала. Сергей держал за руку.
– Может, хватит?
– Нет.
– Галь, это твоё здоровье. Нервы. Сердце.
– Если я уйду сейчас — он победит. И после меня — следующая. И следующая. Все, кому за пятьдесят, — на выход.
– Ты не обязана спасать всех.
– Я не спасаю. Я показываю: так нельзя.
Он вздохнул.
– Ладно. Держись.
Обучение во вторник — два часа. Молодые освоили за сорок минут. Я — за полтора часа. Тамара — за два.
Успели. Все.
Программа — работает. Отчёты — сдаю.
А через неделю — вызов к директору.
– Галина Викторовна. Присаживайтесь.
Я села.
– Давайте начистоту.
– Давайте.
Он сложил руки на столе.
– Вы — профессионал. Я это признаю. Двадцать лет опыта. Ноль ошибок. Все проверки — пройдены.
– Спасибо.
– Но. – Он поднял палец. – Вы не вписываетесь в новую концепцию.
– Какую концепцию?
– Молодая, динамичная компания. Средний возраст — до тридцати пяти. Мы хотим привлекать молодых клиентов, молодых партнёров. И для этого нам нужна молодая команда.
– Возраст сотрудника влияет на клиентов?
– Представьте: приходит партнёр. Видит офис — молодые, энергичные лица. Это впечатляет. А если видит... – Он замялся.
– Что видит?
– Ну... людей... старшего поколения. Это создаёт впечатление... застоя.
– То есть вы считаете, что я — впечатление застоя?
– Я этого не говорил.
– Но подумали.
Он вздохнул.
– Галина Викторовна. Последний раз предлагаю: три оклада, хорошая характеристика, уход по соглашению сторон. Это щедрое предложение.
– А если откажусь?
Он откинулся в кресле.
– Тогда мы найдём причины. Поверьте — найдём. Никто не безупречен. Опоздания, ошибки, нарушения трудовой дисциплины. Что-нибудь да всплывёт.
– Это угроза?
– Это реальность.
Я достала телефон. Положила на стол.
– Максим Игоревич. Этот разговор я записываю. С начала.
Он побледнел.
– Вы... что?
– Записываю. На диктофон. Вы только что признали, что увольняете меня из-за возраста. Что планируете фабриковать нарушения. Что восемь человек до меня уволили по той же причине.
– Я ничего такого не говорил!
– Запись покажет.
Он вскочил.
– Это незаконно!
– Это законно. Я — участник разговора. Имею право записывать.
– Я... я вызову охрану!
– Вызывайте. А я завтра пойду в трудовую инспекцию. С записью.
Он стоял. Смотрел на меня. Лицо красное.
– Вы понимаете, что делаете?
– Понимаю. Защищаю свои права.
– Вы развязываете войну!
– Не я развязала. Вы — когда начали выбрасывать людей за то, что им больше пятидесяти.
Я встала.
– Заявление по собственному я не напишу. Если уволите по статье — обжалую в суде. С записью. Со статистикой увольнений. С показаниями коллег.
– Никто не будет давать показания!
– Посмотрим.
Я пошла к двери.
– Галина Викторовна!
Я остановилась.
– Вы пожалеете об этом.
Я повернулась.
– Двадцать лет, Максим Игоревич. Двадцать лет я отдала этой компании. Сорок семь квартальных отчётов. Четырнадцать аудиторских проверок. Ни одной ошибки. Ни одного выговора. Ни одного больничного за последние пять лет.
Он молчал.
– И вы хотите выкинуть меня — потому что мне пятьдесят четыре. Потому что я «создаю впечатление застоя». Потому что молодая девочка с четырьмя ошибками в неделю — лучше, чем я с нулём ошибок за двадцать лет.
– Это бизнес...
– Это дискриминация. И я её докажу.
Вышла.
В коридоре — ноги подкосились. Прислонилась к стене. Сердце колотилось.
Сделала.
Господи, я это сделала.
Дальше — по плану.
Трудовая инспекция — на следующий день. Заявление, запись, статистика увольнений. Инспектор — женщина лет сорока — слушала внимательно.
– Восемь человек за три месяца? Все старше пятидесяти?
– Да. У меня есть имена, даты, возраст.
– И запись разговора?
– Да.
Она покачала головой.
– Это серьёзно. Мы проведём проверку.
Проверку провели. Через неделю — результаты.
«Выявлены признаки дискриминации по возрастному признаку. Рекомендовано восстановление уволенных сотрудников. Материалы направлены в прокуратуру».
Максим Игоревич — в шоке. Звонил мне. Пять раз. Я не брала.
Потом — повестка в суд. Я подала иск о защите трудовых прав. О дискриминации.
И — журналисты. Кто-то слил историю в интернет. Местное издание написало статью: «Директор выживает сотрудников за 50: история Галины В.»
Комментарии — сотни. Половина — поддержка. Половина — «сама виновата, надо было уходить тихо».
Сергей показал мне:
– Смотри, что пишут.
«Молодец! Борись за права!»
«Правильно сделала, так и надо!»
«Наконец-то кто-то не побоялся!»
И рядом:
«Зачем эта война? Взяла бы три оклада и ушла. Нервы целее».
«Кому она нужна в 54? Сама себе жизнь усложняет».
«Скандалистка. Теперь её точно никто не возьмёт».
Я читала. Молча.
– Жалеешь? – спросил Сергей.
– Не знаю.
Дочь звонила:
– Мам, я статью видела. Зачем тебе это?
– Что — это?
– Суды, скандалы. Ты бы отдохнула лучше. Нервы поберегла.
– Катя, мне пятьдесят четыре. Не восемьдесят. Я хочу работать.
– Ну найди другую работу...
– Почему я должна искать? Я двадцать лет на этом месте. Я ничего не нарушила. Почему я должна уходить?
Она замолчала.
– Не знаю, мам. Просто... война — это тяжело.
– Тяжело. Но иногда — нужно.
Прошло два месяца.
Суд — впереди. Заседание назначено на апрель.
Максима Игоревича проверяет прокуратура. Говорят, ему грозит штраф. Может — больше.
Я не работаю. Уволили всё-таки — нашли повод. «Сокращение штата». Оспариваю.
Бывшие коллеги молчат. Тамара прислала сообщение: «Галь, прости, я не могу выступить свидетелем. Мне три года до пенсии».
Понимаю. Не виню.
Сергей говорит — я молодец. Дочь говорит — «мам, ты себя загоняешь».
А я думаю.
Двадцать лет. Сорок семь отчётов. Четырнадцать проверок. Ноль ошибок.
И меня выкинули — потому что пятьдесят четыре.
Может, надо было взять три оклада? Уйти тихо? Найти что-то другое?
Без войны. Без судов. Без нервов.
Но тогда — он бы победил. И после меня — следующая. И следующая.
А так — хотя бы проверка. Хотя бы огласка. Хотя бы кто-то узнал.
Правильно я сделала?
Или надо было уйти тихо, сохранить нервы?