Осень 1918 года. Мир, истекающий кровью в траншеях Великой войны, столкнулся с куда более беспощадным противником. Не пулеметы и газы, а вирус, «испанский» грипп, пронесся по планете со скоростью, непостижимой для эпохи паровозов и пароходов. За год он унес, по оценкам, от 50 до 100 миллионов жизней, превзойдя по смертоносности все сражения мирового конфликта вместе взятые. Бесперецедентная пандемия стала тектоническим сдвигом, который создал эпоху, в которой мы живем до сих пор
Ирония заключается в том, что сама пандемия началась задолго до того, как была распознана. Вирус H1N1, вызвавший катастрофу, не материализовался из ниоткуда в роковом сентябре. Он, вероятно, уже незаметно циркулировал среди людей весной и даже в конце 1917 года, маскируясь под сезонные вспышки. Его истинная природа — беспрецедентная вирулентность — оставалась скрытой, пока не был преодолен определенный порог.
Вспышка казалась почти синхронной по всему миру, что поставило в тупик современников, искавших точку отсчета — Этапль, Канзас или Гуанчжоу. Эта «вездесущность» была обманчива. Вирус методично распространялся по планете, чтобы взорваться повсеместно, когда условия сложились в идеальный шторм: скученность военных лагерей, изнуренные войной населения, массовые перемещения войск. Пандемия вышла из тени повсюду одновременно.
Но истинная лаборатория этой пандемии разворачивалась внутри человеческих легких. Клиническая картина была апокалиптической и необъяснимой. Вирус вызывал не просто лихорадку и кашель, а стремительную вирусную пневмонию с массивным поражением альвеол, отеком, кровоизлияниями и, что особенно характерно, неконтролируемым нейтрофильным воспалением, которое само усугубляло разрушение легочной ткани.
При этом главным убийцей был не сам вирус, а бактерии, шедшие по проторенному пути. Streptococcus pneumoniae, Staphylococcus aureus — обычные обитатели носоглотки — превращались в смертоносных захватчиков на опустошенных вирусом слизистых. Подавляющее большинство жертв умирало от вторичных бактериальных пневмоний, их легкие заполнялись гноем, а плевра срасталась с грудной стенкой в фибринозных тисках.
Самым загадочным и пугающим был демографический профиль смерти. Грипп обычно бьет по самым слабым — младенцам и старикам, рисуя U-образную кривую смертности. 1918 год начертил зловещую W. Невиданный пик пришелся на цвет нации — здоровых людей от 20 до 40 лет. Их сильная, тренированная иммунная система, идеально отвечавшая на угрозы вроде дифтерии или тифа, в случае с этим вирусом становилась их главным врагом.
Цитокиновый шторм, гипервоспалительный ответ оборачивался аутоатакой на легкие. Парадоксальным образом пожилые люди, пережившие эпидемии конца XIX века, возможно, сталкивавшиеся с родственными штаммами, показывали сравнительно более низкую смертность. Иммунологическая память, иногда спасительная, иногда смертельная, впервые проявила здесь свою двойственность в планетарном масштабе.
Подлинное расследование этой вековой давности катастрофы началось лишь в конце XX века, превратившись в детектив молекулярной археологии. Ученые во главе с Джеффри Таубенбергером, подобно палеонтологам, извлекли обрывки РНК из заспиртованных образцов легочной ткани жертв пандемии, хранившихся в архивах. Кропотливая реконструкция полного генома 1918 H1N1 стала прорывом, позволившим воскресить вирус в условиях максимального биобезопасности и изучить его свойства.
Открытия были ошеломляющими. Во-первых, вирус был почти целиком птичьего происхождения, без длительного периода адаптации в промежуточном хозяине, вроде свиней. Он совершил почти прямой прыжок с диких водоплавающих птиц к человеку, уже обладая своим смертоносным потенциалом.
Эксперименты с химерными вирусами показали, что ключевым «злом» был гемагглютинин H1. Но что еще важнее — эта патогенность оказалась не уникальной чертой именно штамма 1918 года. Последующие исследования выявили, что и другие подтипы HA (H6, H7, H10, H15), циркулирующие в дикой природе, несут в себе схожий разрушительный потенциал, вызывая в моделях на животных тот же смертельный нейтрофильный альвеолит. Природа, таким образом, хранит целый арсенал потенциально пандемических агентов, и мы столкнулись лишь с малой его частью.
Но самое глубокое наследие 1918 года — не столько в уникальности, сколько в его учредительной роли. Этот вирус стал «вирусом-основателем». Все последующие пандемии XX и XXI веков — 1957 (H2N2), 1968 (H3N2), 2009 (H1N1pdm) — являются его прямыми генетическими потомками, результатом реассортации его сегментов с новыми птичьими или свиными генами. Даже сезонные эпидемии гриппа, которые ежегодно уносят десятки тысяч жизней только в развитых странах, — это эхо той самой осени. Мы до сих пор живем в «эпохе 1918 года». Пандемия не закончилась с последней волной в 1919-м; она перешла в хроническую, волнообразную фазу, став постоянным фоном современной человеческой истории.