Грохот в прихожей был такой, будто мы находились в эпицентре землетрясения. Металлическая дверь ударилась об ограничитель, сбив кусок штукатурки, а следом в квартиру влетела огромная клетчатая сумка. За ней, пыхтя и отдуваясь, показалась Зинаида Марковна.
Я стояла в коридоре с зубной щеткой во рту, ошарашенно глядя, как моя мать затаскивает внутрь второй баул, перемотанный скотчем, и пакет из «Ашана», из которого торчал вантуз.
— Мама? — паста капнула на футболку. — Ты что, квартиру затопила? Или клопов травишь?
Зинаида Марковна выпрямилась, поправила сбившуюся набок шапку и окинула мою прихожую взглядом генерала, входящего в захваченный город.
— Хуже, Алиса. Гораздо хуже, — с надрывом провозгласила она. — Я совершила подвиг. Я спасла семью твоего брата. Так что принимай мать. Навсегда.
Из спальни, протирая очки, выглянул мой муж Максим. Увидев баррикады из вещей, он молча прислонился к косяку. В его взгляде читалась смесь ужаса и нервного смеха, который обычно бывает у людей перед истерикой.
— В каком смысле «навсегда»? — я наконец выплюнула пасту в раковину ванной и вернулась.
Мать уже по-хозяйски стягивала сапоги, разбрасывая комья грязного снега по светлому ламинату.
— В прямом. Чайник поставь, мне что-то совсем нехорошо, дурно мне.
Через пять минут она сидела на моей кухне, с шумом прихлебывая горячий чай. Я смотрела на её руки — обветренные, с короткими ногтями, сжимающие кружку так, будто кто-то собирался её отнять.
— Глебушка совсем извелся, — начала она, не глядя на меня. — Вчера была у них. Это же не жизнь, Алис, а сплошное издевательство над людьми. Двадцать квадратных метров! Тимошка растет, ему в школу через год, а он уроки на подоконнике рисует. Надя, жена его, ходит серая, как моль. Дышать там нечем.
Я знала, как живет мой брат Глеб. Ему тридцать семь. У него есть жена Надя, сын Тимофей и бесконечные «перспективы». Глеб — непризнанный гений. Он не работает «на дядю» из принципа, потому что «дядя» не ценит его стратегическое мышление. Поэтому живут они на зарплату Нади (она кассир) и пенсию мамы, которую та им регулярно подкидывает.
— И что ты сделала? — тихо спросил Максим, садясь рядом со мной.
Мать подняла на него глаза с такой приторной гордостью в голосе.
— Я отдала свою трешку Глебу, а жить буду у вас.
В кухне стало слышно, как гудит холодильник.
— Ты... подарила им квартиру? — уточнила я, чувствуя, как внутри начинает пульсировать холодная злость.
— Нет, зачем сразу дарить? Оформим потом, как наследство. Я просто отдала ключи. Сказала: «Собирайтесь, дети мои, переезжайте в человеческие условия». А их гостинку мы продадим. Деньги пустим на ремонт в трешке — там трубы текут, паркет скрипит... Ну и мне копеечка на старость останется.
— Погоди, Зинаида Марковна, — Максим нахмурился. — А вы где жить будете? На деньги с продажи гостинки снимать?
Мать посмотрела на него как на умалишенного.
— Зачем снимать? У вас же двушка. Большая, светлая. Детей нет. Вторая комната стоит пустая, пыль собирает. Вот я там и поселюсь. Я тихая, мешать не буду. Готовить буду, убирать...
Пазл сложился. Это была не просто жертва. Это была гениальная многоходовка. Мать избавляется от одиночества, садится нам на шею (полный пансион, разумеется), а её любимый Глебушка получает элитное жилье в центре.
— А нас ты спросила? — мой голос зазвенел. — У меня работа из дома, мама. У Макса ночные смены, он днем спит. У нас график, у нас... своя жизнь, в конце концов!
— Вот! — мать стукнула кружкой по столу, расплескав чай. — Эгоистка! Я так и знала! Родной брат в такой нищете прозябает, а ты о своем комфорте думаешь! Тебе жалко угла для матери? Я же всё ради кровиночки! Чтобы у Тимошки детство было!
— Мама, Глебу тридцать семь лет! — заорала я, не выдержав. — Он здоровый мужик, который пальцем о палец не ударил, чтобы купить жилье! Ты год назад заставила меня дать ему сто тысяч на «бизнес»! Где эти деньги?
— Это были инвестиции! — взвизгнула мать. — Просто поставщик подвел! Глеб не виноват, он жертва обстоятельств!
— Он жертва собственной лени! — отрезала я. — И я не собираюсь оплачивать его «обстоятельства» своим комфортом.
— Значит, выгоняешь? — Зинаида Марковна театрально прижала руки к груди. — Родную мать? На улицу?
В этот момент зазвонил мой телефон. На экране высветилось: «Брат».
— О, легок на помине, — я включила громкую связь и положила смартфон на стол.
Мать замерла, просветлела лицом и подалась к трубке.
— Алис, привет, — голос Глеба звучал странно. Глухо и раздраженно. — Слушай, мать у тебя?
— У меня, Глеб. С чемоданами. Говорит, вы в её хоромы переезжаете, а она к нам. Поздравляю с расширением жилплощади.
— Глебушка, сынок! — закричала мать в телефон. — Я уже у Алисы! Ключи на комоде, как договаривались! Собирайте вещи, прямо сегодня переезжайте!
На кухне стало не продохнуть от внезапного молчания. Слышно было, как на фоне Надя гремит кастрюлями и что-то кричит Тимофей.
— Мам, ты это... — Глеб кашлянул. — Ты давай, возвращайся домой. Мы никуда не поедем.
Лицо матери вытянулось. Она стала похожа на ребенка, у которого отняли мороженое.
— Как... не поедете? Глебушка, там же три комнаты... Центр... Потолки три метра...
— Мам, ты счета за эту квартиру видела? — зло перебил Глеб. — Там коммуналка зимой — двенадцать тысяч! Двенадцать! У нас весь бюджет — тридцатка. Нам что, зубы на полку положить ради твоих потолков?
— Так я помогу! Алиса поможет!
Я молча показала Максиму кулак. Он кивнул.
— Да при чем тут помощь! — Глеб явно начинал закипать. — Это ж надо вещи собирать. Мебель таскать. Газель нанимать — это минимум пятерка. Потом ремонт этот... Ты же сама сказала — трубы менять. Это сколько денег? Миллион? Где я его возьму? Кредит? Мне не дадут, у меня история испорчена.
— Но продадим вашу гостинку... — пролепетала мать.
— Ага, сейчас! — рыкнул брат. — Продадим единственное, что на Наде записано, вбухаем в твою развалюху, а потом что? Ты с Алиской поругаешься через неделю (а ты поругаешься, я тебя знаю), прибежишь обратно и выгонишь нас на улицу? Нет уж, мам. Спасибо за щедрость, но забери свои ключи. Они мне карман тянут.
— Глеб, но я же... Я же для Тимоши...
— Для Тимоши, мам, лучше, когда отец спокойный, а не ищет пятую работу, чтобы твои хоромы отапливать. Всё, мне некогда, у меня рейд в игре. Забирай ключи.
Гудки.
Зинаида Марковна сидела, уставившись в выключенный экран телефона. Она не плакала. Она медленно краснела — от шеи к щекам, пятнами. Это был гнев. Но не на сына. О, нет.
— Довольна? — прошипела она, поворачиваясь ко мне.
Я опешила.
— Я? Мама, он сам отказался. Ему лень. Ему дорого. Ему не надо.
— Это ты виновата! — она вскочила, опрокинув стул. — Ты! Ты своим голосом ехидным его сбила! Ты всегда на него давила! Ты смотришь на него как на неудачника, вот он и боится! Если бы ты сказала: «Глеб, переезжай, я помогу, я денег дам на переезд», он бы согласился!
— С чего это я должна давать деньги здоровому мужику на переезд? — я тоже встала.
— Потому что у тебя есть! — заорала мать. — Потому что ты в шоколаде, а он выживает! Ты черствая, Алиса. У тебя вместо сердца — калькулятор. Ты брата родного морально уничтожила своим успехом. Он на твоем фоне чувствует себя никчемным, вот и не рыпается!
Максим шагнул вперед, загораживая меня плечом.
— Зинаида Марковна, такси уже вызвано. Машина будет через пять минут.
— Выгоняете? — она сузила глаза. — Ну и ладно. Ноги моей здесь больше не будет. Дура я старая. Думала, дети у меня люди. А вы... волки.
Сборы заняли три минуты. Она швыряла вещи обратно в баулы с такой яростью, что чуть не разбила зеркало в прихожей. Вантуз так и остался торчать из пакета, как нелепый флаг капитуляции.
Когда она выходила, я попыталась сказать что-то примирительное:
— Мам, ну ты пойми, нельзя так... насильно счастливым не сделаешь...
Она резко обернулась. Она смотрела на меня с такой затаенной злобой.
— Запомни, Алиса. Квартиру я всё равно на Глеба перепишу. Дарственную оформлю. Чтобы ты, хищница, когда меня не станет, ни метра у него не оттяпала. Ты сильная, ты выживешь. А он — нежный, ему помощь нужна.
Дверь захлопнулась.
Мы с Максимом стояли в тишине. С лестничной клетки еще доносился шум лифта и ворчание матери.
— Нежный, значит, — хмыкнул муж, поднимая с пола забытую матерью варежку. — Тридцатисемилетний нежный мальчик.
— Знаешь, что самое страшное? — я подошла к окну и посмотрела вниз, где желтое такси уже мигало фарами. — Она ведь правда перепишет. И он правда эту квартиру профукает. Либо за долги продаст, либо в очередную пирамиду вложит.
— Это уже будет не твоя проблема, — Максим обнял меня за плечи. — У нас, кажется, чай остыл. Давай красного сухого откроем?
Я смотрела, как мать грузит баулы в багажник такси. Она что-то выговаривала водителю — наверное, учила его жизни. Мне вдруг стало её безумно жаль. Не потому, что я её выставила. А потому, что она всю жизнь положила на алтарь божества, которое даже не удосужилось выйти из онлайн-игры, чтобы принять её жертву.
— Давай, — сказала я, задергивая шторы. — И номер Глеба в черный список кинь. Боюсь, когда он проиграет квартиру, жить он придет к нам уже без звонка мамы.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!