Звонок телефона нарушил предрассветную тишину комнаты. Вибрация заставила дребезжать стакан с недопитой водой на тумбочке. Маргарита с трудом разлепила глаза. На светящемся экране — «Арина». Рита проснулась мгновенно.
Три месяца сестра не звонила. Три месяца, с тех самых пор, как опустили гроб с матерью в сырую землюю.
Рита медленно поднялась, опираясь на локоть. Интересно, что ей понадобилось? Деньги. Да, сто процентов! Она провела пальцем по экрану, не в силах подавить дрожь в кончиках пальцев.
– Да, – её голос прозвучал отчужденно.
– Ритка! Солнышко! Наконец-то! – голос сестры лился, как мёд. В нём не было ни грамма того напряжения, той трагедии, которая развернулась у них на глазах. Как будто и не было этих мучительных месяцев угасания матери, бессонных ночей у ее постели, последнего хрипа. – Я уж думала, телефон потеряла!
Маргарита молчала, давно научившись не перебивать сестру. Пусть выговорится, дойдёт до сути.
– Слушай, а у меня такое событие! Гриша сделал предложение! Да-да, представляешь! Всё серьёзно, колечко, на колено встал, романтика! – Арина засмеялась, и ее смех резанул Риту по нервам. – Расписываемся через два месяца. Хотим скромно, но со вкусом, ну ты понимаешь… платье нужно, ресторан, фотограф… В общем, сестрёнка, выручай. Ты же у нас всегда при деньгах. Скинь тысяч двести? Мы потом как-нибудь вернем, обязательно… Грише премию обещают.
Рита смотрела в темноту комнаты, на смутные очертания дешёвого шкафа-купе и коробки с вещами, которые так и не были распакованы за три месяца.
– Арина, – резко прервала она веселую болтовню сестры. – У тебя вообще совесть есть? Или её вместе с мамой закопали?
– Что? – в голосе сестры прозвучало неподдельное изумление.
– Ты звонишь мне, просишь денег на свадьбу. После всего... После квартиры... После того, как ты выставила меня, как собаку, из моего же дома. Как у тебя язык повернулся?
– Ой, Рита, да перестань ты злиться! – голос Арины стал раздражённым. – Это была мамина воля! Я что, виновата? Да и вообще, прошлое надо отпускать. Мы же семья!
– Семьи у меня нет, – отрезала Маргарита. – Есть я и есть ты. А между нами – гроб матери и дарственная. Больше ничего.
Она нажала на красную трубку. Потом, со странным спокойствием, зашла в контакты, нашла «Арина», и нажала «Заблокировать абонента». Экран на секунду потемнел, а потом снова показал обои – унылый пейзаж по умолчанию.
Всё.
Ей было тридцать два. Из них четырнадцать лет жизни словно кто-то взял и вычеркнул жирным чёрным маркером. Впереди неизвестность, начинающаяся с потрёпанного дивана в съёмной квартирке и заканчивающаяся где-то за горизонтом.
В голове, будто старый фильм, заскрипел и поплыл кадр за кадром. Началось всё с её восемнадцатилетия.
***
Тогда, четырнадцать лет назад, все казалось прочным и понятным. Она, Маргарита, только-только сдала выпускные экзамены и держала в руках заветную бумажку о зачислении на филфак в университет крупного областного центра. Мечтала о кабинетах, заваленных книгами, о лекциях, о том, как вернётся в родной городок учить детей великому и могучему.
Её отец, Владимир Николаевич, работал мастером на небольшом машиностроительном заводе – крепкий, молчаливый, с руками, вечно исчёрканными мелкими царапинами от железа. Мать, Светлана Петровна, вела кружок мягкой игрушки в доме творчества. Денег хоть в обрез, но хватало. Хватало на простую еду, на скромную одежду, на то, чтобы раз в год всей семьёй – она, родители и младшая сестрёнка Арина – выбираться к морю, снимать комнатенку у частников и целыми днями загорать на галечных пляжах.
Арина была её полной противоположностью. На пять лет младше, хрупкая, светловолосая, с огромными голубыми глазами, которые она прекрасно умела делать ещё больше и печальнее, когда чего-то хотела. Она не училась, а «мучилась» в школе, не помогала по дому, а «надрывалась», если её просили вынести мусор. Вся ее энергия уходила на прогулки с подругами, слезы из-за тройки по алгебре и выбор платья на школьную дискотеку. Рита на сестру не злилась. Ну, девочка же. Пусть побудет маленькой.
Маленькой Арине быть оставалось недолго. Осенью того года у отца, Владимира Николаевича, начались дикие, сгибающие пополам боли в спине. Диагноз поставили быстро: рак поджелудочной, последняя стадия, метастазы. Он сгорел за четыре месяца. Сгорел буквально на глазах, превратившись из могучего здоровяка в иссохший, жёлтый скелет, измученно смотрящий в потолок. Рите казалось, что они не отца хоронят, а хоронят сам стержень, на котором держалась их семья.
Мать сломалась, ушла в себя. Сидела часами у окна, курила одну сигарету за другой, молчала. Её руки, такие ловкие в создании игрушек, теперь беспомощно лежали на коленях. Всё, что её интересовало – это сигарета и вид за окном.
Арина отреагировала бурно и эгоцентрично. Она запиралась в своей комнате, включала на полную громкость какой-то депрессивный рок и выла в подушку. Потом начала приходить к Рите, садиться на корточки у её кровати и, глядя в пол, шептать:
– Рит, я не могу. Я не вынесу. Мне кажется, я сейчас умру.
А Рита смотрела на эту разруху и понимала, что возвращать их к жизни придётся ей. Больше некому.
Через неделю после папиных похорон она пришла в университет и забрала документы. Декан, пожилая женщина, пыталась её отговорить, предлагала академ, помощь. Но Рита качала головой. Ей нужны были деньги не через год, а сейчас, сегодня. В их городке работали два завода, которые еле дышали, пара магазинов да школа. Максимум, на что она могла рассчитывать с её аттестатом – кассир в супермаркете. Зарплаты хватило бы от силы на коммуналку.
И тогда она увидела объявление на столбе у автовокзала. Кривые буквы, отпечатанные на матричном принтере: «ТРЕБУЮТСЯ! Рабочие на вахту в Коми. Общепит. З/п высокая, условия суровые. Мужчины предпочтительнее».
Она позвонила по указанному номеру. Грубый мужской голос спросил:
– Опыт есть?
– Нет, – честно ответила Рита.
– Возраст?
– Восемнадцать.
– Девушка, ты чего, обалдела? Тут мужики не сдюживают, а ты… – Но в голосе послышались нотки заинтересованности. – Ладно. Приезжай, поговорим. Если не сбежишь в первую неделю – возьмём поварихой.
Мать, когда Рита сказала ей о своём решении, лишь медленно перевела на неё затуманенный взгляд и кивнула:
– Как знаешь, дочка. Ты у нас взрослая.
Арина устроила истерику:
– Ты что, нас бросаешь? Как мы тут одни? Я же одна с ней не справлюсь!
– Тебе не надо справляться, – устало сказала Рита, упаковывая в старый чемодан тёплые вещи. – Тебе надо закончить девятый класс. Деньги я буду присылать. Всё остальное… как-нибудь.
«Как-нибудь» растянулось на годы. Её первая вахта стала для неё кошмаром. Столовая на краю геологоразведочной базы, затерянной в бескрайней тайге. Вечная грязь, слякоть осенью, лютый, пробирающий до костей мороз зимой. Работа по двенадцать часов: мытьё гор посуды, чистка мешков картошки, разделка туш замороженной говядины. Коллектив – обозлённые на жизнь мужики, которые сначала косились на юную девчонку, потом начали похабно заигрывать, а потом, увидев, как она, стиснув зубы, таскает тяжёлые кастрюли и не ноет, прониклись грубым уважением. Она стала для них «нашей Ритухой».
А дома ждали ее еженедельных звонков. По воскресеньям, в семь вечера.
– Рита, – голос матери был ровным и бесцветным. – Деньги пришли, спасибо. Но тут… Счёт за свет вырос в два раза. Что за безобразие? И Аришке на экскурсию нужно сдать, в музей какой-то. Тысячу пятьсот. И сапоги ей недо... Старые промокают, осень ведь.
– Хорошо, мам. В следующий перевод добавлю. Ты только не волнуйся.
– А как не волноваться-то… – мама затягивалась сигаретой, и это было слышно. – Тяжело тебе там, наверное.
– Ничего, привыкла, – автоматически отвечала Рита, глядя в заиндевевшее окно барака на бесконечную стену тёмного леса.
Мать никогда не спрашивала, как дочь справляется. Её интересы сузились до суммы в квитанциях и до вечно ноющей, «несчастной» Арины.
Арина научилась мастерски пользоваться своей «беспомощностью». Её звонки были паническими, истеричными, и всегда в самое неподходящее время.
– Рита! Алло! Ты где? У нас трубу прорвало! В ванной потоп! Мама в трансе, ничего не делает, я не знаю, куда звонить! Мы утонем!
– Арина, возьми тряпки, заткни течь, – сквозь сон, потому что было три часа ночи по местному времени, говорила Рита. – Позвони в аварийную службу, номер на доске в подъезде.
– Я не могу! Я не знаю, как с ними разговаривать! Они нагрубят! И тряпки все промокли! Мама, скажи ей! – в трубке слышались всхлипы и далёкий равнодушный голос матери: «Отстань, Аринка, разбирайся сама».
– Ладно. Сейчас позвоню сама. Не ной.
И Рита, в полутьме, набирала номер диспетчерской ЖЭКа в своём родном городе, из посёлка в Коми, и голосом, не терпящим возражений, требовала срочного выезда аварийки. Потом перезванивала Арине:
– Всё, едут. Встреть, объясни. Скажешь сколько взяли, я переведу.
– Спасибо, Рит, ты наш спаситель! – голос сестры моментально становился благодарным. – Я бы одна тут пропала!
Так и шло, год за годом. Рите исполнилось двадцать два. Она доросла до повара, потом до старшего повара. Её зарплата росла, но и аппетиты её семьи на «большой земле» росли вместе с ней. Арина поступила в колледж на менеджера по туризму. Училась спустя рукава, зато вовсю осваивала науку манипуляции. Нужен новый ноутбук для учёбы – «Рит, без него я вообще ничего не сдам!». Нужны деньги на курсы английского – «Рит, это же инвестиция в будущее!». Нужна пуховик модной марки – «Рит, все так ходят, а я как нищенка!».
Рита молча переводила. Она уже почти не бывала дома. Её редкие отпуска между вахтами уходили на решение накопившихся проблем: походы по врачам с матерью (у той начало скакать давление, болеть спина, появился целый букет возрастных болезней), ремонт текущего крана, разбор завалов в квартире, которые Арина и мать умудрялись создавать за два месяца. Она приезжала и, как ураган, всё мыла, чинила, решала, а потом снова уезжала на север, оставляя за собой временный порядок.
Ей исполнилось двадцать восемь. На вахте её уважали и побаивались. Никаких романов, никаких флиртов. Её жизнь была разделена на две части: адский, но честный труд здесь, и бесконечный, выматывающий долг там, который назывался «семья». Иногда, в минуты усталости, она позволяла себе мечтать: снять маленькую квартиру в городе, устроиться в обычную столовую, завести кошку, читать книги по вечерам. Но тут же мысленно ругала себя: маме нужно лекарство, Арине платье на свадьбу к подруге, в квартире надо менять холодильник… Мечта растворялась, как дым.
Потом мама серьёзно заболела. Инсульт. Неполный паралич, половина тела не двигалась, речь стала невнятной. Арине к тому времени было двадцать три. Она работала в турагентстве, получала копейки и вечно жаловалась на скверного начальника. Когда Рита, в очередной приезд, предложила ей взять часть забот по уходу на себя, та закатила глаза.
– Ты с ума сошла? Я не могу этого делать! Я не вынесу вида… этого всего. Она уже не мама уже, она… овощ. Меня от этого тошнит! Ты сильная, ты справишься. Я лучше буду больше работать, деньги приносить.
Но денег Арина не приносила. Всё легло на Риту. Она наняла сиделку, потому что одна физически не справлялась, да и вахту бросать не могла – долги копились. Лекарства, памперсы, специальное питание – всё это выкачивало из неё последние соки. Она влезла в кредиты.
И вот, в один из её приездов домой, мама умерла. Тихо, во сне. Рита, сидевшая рядом, даже не сразу поняла, что дыхание прекратилось. Она просто смотрела на измождённое лицо, на котором уже давно не было ничего родного, и чувствовала не горе, а страшную усталость.
На похоронах Арина рыдала так, что её было слышно на всю округу. Она висела на своём Грише, том самом, который теперь стал женихом, и причитала: «Мамочка, как же мы без тебя!».
Гриша, упитанный, самодовольный мужчина лет тридцати, похлопывал её по плечу. Рита стояла рядом, сухая, сжатая в комок. Ей казалось, что если она расслабится, то развалится.
После поминок, когда все разошлись, к ней подошла соседка, Мария Николаевна, любившая совать нос не в свои дела. Но на этот раз её лицо было непривычно серьёзным.
– Рита, пойдём на кухню, – сказала она и потянула её за рукав.
На кухне, пропахшей поминальным борщом и пирогами, она выложила прямо:
– Ты в курсе, что квартира-то твоей мамы на Арину записана?
Рита почувствовала, как подкашиваются ноги. Она села на табурет.
– Что?
– Есть дарственная, уже лет пять, как. Мне Светлана-то сама говорила: «Рита у меня как скала, она везде прорвётся. А Ариночка слабенькая, нежная, ей крыша над головой нужна, опора». Вот так.
«Скала». «Прорвётся». Слова, как раскалённые гвозди, входили в сознание. Её сила, её выносливость, её жертвенность – всё это оказалось не достоинством, а клеймом. Её просто вычеркнули, потому что она справится.
Когда тётка Мария ушла, Рита вошла в гостиную. Арина уже успокоилась, сидела на диване, пила чай и что-то оживлённо обсуждала с Гришей. Увидев сестру, она улыбнулась невеселой улыбкой.
– Арин, – голос Риты звучал глухо. – Про квартиру я знаю.
Улыбка с лица сестры исчезла мгновенно. В глазах мелькнул страх, а потом – знакомое Рите упрямство.
– Знаешь и хорошо. Так мама хотела.
– Я хочу продать её и разделить деньги пополам, – сказала Рита, удивляясь собственному спокойствию. – Я четырнадцать лет пахала на вас с мамой. У меня долгов выше крыши. Я считаю, что заслужила свою долю.
Лицо Арины исказилось. Из милой, беззащитной девочки она в одну секунду превратилась в хищную, жадную тётку.
– С чего это? – её голос зазвенел. – Это мамин подарок мне лично мне! Ты что, хочешь наплевать на её последнюю волю? Квартира моя! И точка.
– Подарок? – Рита засмеялась, и этот смех прозвучал дико. – А моя жизнь? Моя молодость, моё здоровье? Это что, не подарок тебе и маме? Я в долгах как в шелках, Арина!
– А кто тебя просил? – фыркнула Арина. – Никто тебя на вахту не гнал. Мама сделала свой выбор, и я его уважаю. И ты уважай. Или у тебя совести нет?
Гриша молча наблюдал, явно получая удовольствие от зрелища. Он обнял Арину за плечи, демонстрируя солидарность.
– Да, Риточка, нехорошо это, – сказал он слащавым тоном. – Наследство – дело святое. Надо уважать волю усопших.
Рита смотрела на них: на сестру, прижавшуюся к своему защитнику, на его самодовольную физиономию. Она вдруг с абсолютной ясностью увидела всю свою жизнь: бесконечную каторгу для поддержания этого благополучия, этой сытости, этой уверенности в своей правоте. Они – мать и сестра – все эти годы видели в ней не человека, не дочь и сестру, а дойную корову. Титана, который может держать на своих плечах весь их уютный мирок.
Она больше не сказала ни слова. Прошла в комнату, которую когда-то делила с Ариной, достала из шкафа свой старый чемодан и начала молча складывать вещи. Их было немного. Практически вся её жизнь осталась в северных общежитиях.
– Ты куда? – из гостиной донёсся голос Арины, уже без прежней агрессии, а с ноткой тревоги.
Рита не ответила. Она застегнула чемодан, накинула куртку и вышла в прихожую. Арина стояла в дверном проёме.
– Рита, ну не надо так… Мы же можем как-то договориться…
– Нет, – коротко бросила Рита, не глядя на неё. – Не можем. Договариваться было можно тогда, когда мама была жива. Всё кончено, Арина. Живи счастливо в своей квартире.
Больше она в эту квартиру не возвращалась.
***
И вот теперь этот звонок. Двести тысяч на свадьбу. Цинизм этой просьбы был настолько оглушителен, что даже злости не осталось.
Рита встала с кровати, подошла к окну. Начинался рассвет. Грязно-серое небо постепенно светлело, окрашиваясь в болезненные розовые тона. Где-то внизу, на пустыре, лаяла собака.
«Нет у меня больше семьи», – повторила она про себя. Но в этот раз слова приносили странное облегчение.
Она потянулась, почувствовав, как хрустят позвонки. Потом решительно направилась на кухню, чтобы поставить чайник. По пути её взгляд упал на ноутбук, лежащий на столе. Старая, потрёпанная модель, купленная ещё пять лет назад. Она провела по крышке рукой. Деньги, которые она не отдаст Арине на банкет, могли бы пойти на новый. Или на курсы. Она давно хотела выучиться на кондитера. Вареники и котлеты для вахтовиков – это одно, а вот создавать красивые, изящные десерты…
Мысль была новой и пугающей.
Чайник зашумел. Рита достала кружку, насыпала заварки. Её движения были медленными, но уверенными. В голове уже строились планы. Расторгнуть договор с вахтовым агентством, найти в городе любую работу, хоть уборщицей, чтобы платить за эту конуру. Параллельно – искать курсы, просматривать вакансии в кондитерских. Потихоньку, не спеша, платить по кредитам.
Она не была больше «скалой» для кого-то. Но она могла стать фундаментом для самой себя.