Гендиректор Первого канала Константин Эрнст, поколебавшись, рассказал об истории одного своего приобретения. И это не о самом даже приобретении. Получилось о приобретателе. О том, как сделать так, чтобы картину, которая желанна, притягивало к тебе так же, как тебя к ней. Прежде всего должно быть все по-честному. Тогда есть шанс, что вы получите друг друга. Но путь тернист.
Много (да, уже по-настоящему много) лет назад я шел по кварталу Сохо в невыносимо потный и жаркий нью-йоркский июльский день, безуспешно пытаясь найти букинистический магазин, про который мне рассказали друзья, — там часто бывали русские дореволюционные книги.
Но то ли адрес был неточный, то ли магазин не выдержал прихода цифровой эпохи — в общем, я его не нашел и разочарованно фланировал по культурному центру Нью-Йорка.
Вдруг, проходя мимо очередного дома, я увидел в открытом окне полупервого-полувторого этажа фрагмент русской картины. Если спросите, как с такого расстояния и в таком неудобном ракурсе можно определить, что картина русская, а точнее — ранняя советская, я вам, пожалуй, не объясню. Просто глаза и мозг выдали такую экспертизу, и я ей поверил — в отличие от большинства экспертиз отечественных экспертов-искусствоведов.
Я ходил вокруг этого окна, подпрыгивал, пытаясь найти лучший ракурс, и мне страшно захотелось увидеть картину целиком. Ничтоже сумняшеся я позвонил в ближайшую к окну дверь. Ее открыл седой поджарый мужчина интеллигентной внешности.
Я тут же обрушил на него массу информации: что я русский, что проходил мимо, что у вас висит русская картина и мне очень надо ее увидеть. Такого напора он не выдержал и пригласил войти.
Я зашел в просторную комнату и увидел на стене картину Александра Лабаса «Поезд из Москвы». Но это была другая картина. «Поезд из Москвы» Лабаса висит в Русском музее. Эта же была почти такой же композиционно и колористически, но гораздо экспрессивнее и мощнее. А проще говоря, она была восхитительной.
Выяснилось, что хозяин квартиры — вдовец и архитектор, а картина принадлежала его жене-художнице. В молодости она работала в художественной галерее, владелец которой покупал немецких, французских и советских модернистов на многочисленных выставках того времени.
Архитектор как-то невнятно прожевал историю о том, почему его жена, прощаясь с галеристом, получила в подарок эту картину, но было понятно: тех соединяли романтические отношения. И картина стала ее памятью о том периоде жизни.
С тем же напором, с которым я напросился в гости, я предложил картину купить. Видимо, романтическая подоплека произведения не вызывала приятных воспоминаний, и хозяин согласился. Мы договорились, как это произойдет.
Этот человек никогда не был в России, и я пригласил его в Петербург, где через два месяца должна была пройти выставка Александра Лабаса, предложив привезти туда эту картину. А заодно, в приступе восторга, я вызвался профинансировать всю поездку.
Хозяин, не будь дураком, радостно согласился.
Прошло полтора месяца. Я прислал ему билеты и бронь отеля, а в ответ получил сообщение: он обратился в аукционный дом Sotheby’s, где ему предложили выставить картину с эстимейтом, заметно превышающим оговоренную нами цену.
Это было страшное вероломство, но я решил держать удар. Написал, что картина ваша и вам ею распоряжаться, но я никогда не отменяю данное слово, поэтому подтверждаю вашу поездку в Россию: билеты, гостиницу и приглашение на выставку.
И он приехал. Посетил выставку, был в восторге от Лабаса и через неделю отправился восвояси. «Благородство — вещь довольно затратная, — подумал я, — но надо держать марку родины». И постарался забыть об этом случае.
Месяца через полтора мне пришло сообщение: «Константин, спасибо за организацию замечательного визита в Россию. Санкт-Петербург великолепен, выставка Лабаса открыла мне глаза на этого художника, но мне кажется, я поступил неправильно. Я подтверждаю наши изначальные договоренности». (Иногда жизнь сообщает, что благородство чего-то стоит, — правда, нечасто.)
…Несколько месяцев спустя, обсуждая с главой фонда Александра Лабаса Ольгой Бескиной-Лабас презентацию биографии художника, написанной замечательным искусствоведом Натальей Семеновой, мы договорились провести ее в Пушкинском музее. Просто раздавать там книжку было неинтересно. И я предложил сделать выставку двух картин. Марина Лошак идею поддержала и договорилась обо всем с Русским музеем.
Ночью накануне презентации мне позвонила Ольга Бескина-Лабас и зачитала фрагмент из дневника художника.
1967 год, он отдыхает в Юрмале и идет через лес к морю полюбоваться закатом.
«Мне было приятно видеть несколько берез среди множества высоких сосен и елей. Я близко рассматривал ствол. Он белый, с розовато-палевыми переливами и черными поперечными полосами. Я еще в молодости написал картину и дал ей название “Поезд из Москвы”. Ее приобрели с нашей выставки в Нью-Йорке в конце 1920-х годов. Помню, я тогда под Москвой на станции тоже рассматривал стволы берез, а в это время ехал поезд из Москвы. Появившееся черное пятно быстро надвигалось на светло-розовом палевом небе; мне неожиданно показалось все — и ритм, и цвет — как-то похожим. Это натолкнуло меня на решение картины, и я с увлечением написал ее; она действительно напоминала свежий цвет березовой коры. Мне было очень жалко, что эта картина от меня ушла далеко и не вернулась.
Спустя год я попробовал ее повторить. Многие товарищи тогда считали, что мне это удалось, но мне показалось, что я этого уже никогда не смогу сделать…»
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №131. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".