Кирпичный пятиэтажный дом был возведён ещё при Брежневе и с тех пор мало что изменился, разве что подъезды стали темнее, а асфальт во дворе – бугристее. Но в квартире на третьем этаже, в её захламлённой книгами и старыми журналами тесноте, время словно застыло. Здесь пахло так, как должно пахнуть в доме, где вся жизнь – школа. Сладковатый запах засохшей гуаши и клея, пыльный аромат страниц старых учебников, едва уловимая нота мела, въевшегося в кожу пальцев, которая не смывалась даже после долгих летних каникул.
Здесь жили Василий Степанович и Антонина Ивановна Гордеевы, педагоги в третьем поколении, чья жизнь была в классных журналах и планах уроков.
Их дочь, Маргарита, с молоком матери впитала эту аксиому: Гордеевы – учителя. Деды, бабки, родители, тёти. Даже двоюродный брат, вечный бунтарь и сорвиголова, в итоге осел в скромной должности преподавателя ОБЖ в сельской школе, чтобы фамилию не позорить.
У Маргариты никогда не возникало и тени сомнения. Ей нравилось это ощущение причастности к чему-то большому и важному. Она обожала тихие вечера, когда мать, хмурясь, выводила в ученических тетрадках алым цветом закорючки «разобрать дома!» или «небрежно!», а отец, попыхивая трубкой, сочинял очередную увлекательную байку про Суворова или Петра для завтрашнего урока. Она любила слушать их разговоры за чаем – бесконечные обсуждения «слабого звена» в 8 «Б», провального педагогического совета или гениального, как им казалось, метода объяснения квадратных уравнений. Это был её мир. Надежный, понятный, как таблица умножения.
После школы – педагогический институт, без вариантов. Училась ровно. На втором курсе познакомилась с Николаем, аспирантом исторического факультета университета, сыном учительницы географии из соседнего района. Родители вздохнули с облегчением, увидев его: скромный, в очках, с умным, слегка отрешённым взглядом и правильными разговорами о методологии преподавания истории в старших классах.
– Какой хороший парень, – сказала как-то Антонина Ивановна, провожая дочь на свидание. – Не то что эти твои одноклассники бывшие, которые в коммерцию рвутся. Спекулянты, одним словом.
Они поженились на последнем курсе Маргариты. Свадьбу играли в школе, в спортзале, украшенном бумажными гирляндами и шариками, которые надували всем педагогическим коллективом. Казалось, жизнь идеально вписалась в заранее расчерченную траекторию.
Рита по распределению пошла в школу, взяла пятый класс. Коля благополучно защитил кандидатскую и, слегка поколебавшись между наукой и практикой, под давлением тестя выбрал-таки кафедру в своём же институте. Молодая педагогическая семья, продолжение традиции. Василий Степанович налил по такому случаю портвейна, и его глаза блестели от неподдельной гордости.
Когда родился Глеб, восторгу не было предела. Первый внук! Антонина Ивановна сразу же окрестила его «маленьким профессором» и начала приносить развивающие карточки, когда тому едва исполнился годик. Василий Степанович, обычно скупой на эмоции, таял, катая коляску по двору и уже представляя, как лет через двадцать будет хвастаться перед коллегами-пенсионерам внуком-историком или, на худой конец, филологом.
Но Глеб с самого начала не вписывался в эти радужные прожекты. Он был не хуже и не лучше – он был другим. В детстве мальчик равнодушно отшвыривал игрушечную доску с мелками, которую ему подарили на день рождения, зато мог часами сидеть с отцовским старым конструктором, собирая какие-то фантастические механизмы, не имевшие ничего общего с реальностью. Он не играл в школу, вместо этого устраивал допросы плюшевым медведям, выстраивая их в ряд и выясняя, кто съел варенье. Смотрел не развивающие мультфильмы про буквы, а старые советские детективы, которые крутили по ночным каналам, и засыпал деда вопросами, от которых у того ёкало сердце.
– Деда, а если милиционер ошибся? А как он может доказать, что этот дядя – именно тот, кто ограбил? А если все свидетели врут? А кто их за это накажет?
Василий Степанович отмахивался, списывая на вредное влияние телевизора, но в глубине души чувствовал лёгкую тревогу. Внук мыслил какими-то странными, чуждыми ему категориями – не созидания и просвещения, а сомнения, проверки, поиска виноватых.
В школе Глеб учился хорошо, но без блеска. Блестел он только на уроках обществознания, да и то не на всей программе. Конституцию, раздел о правах и обязанностях, он знал наизусть. А вот про моральный кодекс строителя коммунизма говорил с язвительной усмешкой. В девятом классе грянул гром.
За семейным ужином, по случаю дня рождения Антонины Ивановны, Глеб, вспомнив спор с одноклассником о недавнем громком судебном процессе, вдруг четко и громко заявил:
– Я решил, что пойду в юридический. Буду следователем, или адвокатом. Ещё не определился.
В комнате повисла тишина. Даже вилка, которую Николай как раз подносил ко рту, замерла в воздухе.
– Кем? – переспросила Антонина Ивановна, будто не расслышала.
– Юристом. Мне нравится разбираться в законах, нравится логика. Хочу работать в следствии, раскрывать преступления.
Василий Степанович медленно положил свою вилку на тарелку. Она звякнула неожиданно громко.
– Ты что, внучок, с дуба рухнул? – напряженным голосом сказал он. – Юристом? Сидеть в конторе, бумажки перебирать? Или, того хуже, в судах торчать, и с уголовниками дело иметь?
– Это важная работа, дед, – попытался парировать Глеб, но его перебили.
– Важная! – Антонина Ивановна всплеснула руками. – Самая важная работа – давать детям знания! Сеять разумное, доброе, вечное! Ты что, внучек, этого не понимаешь? Мы же тебе с пелёнок объясняли!
– Бабушка, я не хочу сеять, – Глеб поморщился, неудачно выбрав слово. – Я хочу… разбираться. Наводить порядок. Чтобы справедливо было.
– Справедливость со школы и начинается! – отец, Николай, наконец нашел в себе силы вступить в разговор. Он говорил мягко, с отцовской, назидательной интонацией. – Если каждый будет просто «разбираться», кто учить будет? Кто новых Ломоносовых растить станет? Ты подумай, Глеб. У нас в семье…
– Знаю, знаю, – Глеб откинулся на стуле, и в его глазах мелькнул вызов, которого так боялись Гордеевы. – В семье все учителя. А я что, на склад пойти собрался? Юрист – это престижно, сложно, интересно.
– Престижно, – с горькой усмешкой повторил Василий Степанович. – Это нынче у всех на уме. Престиж, деньги… А душу куда девать? Призвание?
Спор затянулся далеко за полночь. Глеб стоял на своём. Родители Маргариты ушли, хлопнув дверью, так и не попрощавшись. Николай сидел, опустив голову, и нервно теребил салфетку. Маргарита чувствовала себя разорванной надвое. С одной стороны – сын, его горящие глаза, его неприкрытая увлечённость. С другой – родители, их мир, их ценности, которые были и её ценностями тоже.
– Риточка, ты должна с ним поговорить, – сказал Коля, когда Глеб ушёл в свою комнату. – Объяснить. Он не понимает, что ломает традицию. Что предаёт, в каком-то смысле, память дедов.
– Он никого не предаёт, Коля, – устало ответила Маргарита. – Он просто хочет жить своей жизнью.
– Своей? – Николай снял очки и устало протёр переносицу. – А кто ему дал эту жизнь? Кто растил, учил, на ноги ставил? Мы семья. А у семьи есть свои законы. Неписаные, но от того не менее важные.
Маргарита промолчала. Впервые за долгие годы совместной жизни она взглянула на мужа и увидела не спутника, не любимого человека, а слепок с отца – такого же догматичного, такого же уверенного в своей абсолютной правоте.
Глеб поступил на юридический факультет университета. Родители Маргариты восприняли это как личное оскорбление. Визиты стали редкими и натянутыми. Василий Степанович вместо бесед с внуком теперь устраивал ему монологи о падении нравов и развале образования. Антонина Ивановна вздыхала, едва переступая порог, и первым делом спрашивала, не передумал ли Глеб. Но Глеб не передумывал. Он учился с азартом, приносил домой толстенные кодексы, которые штудировал до глубокой ночи, проходил практику в районной прокуратуре и возвращался оттуда с сияющими глазами.
– Мам, представляешь, сегодня присутствовал на обыске! Настоящем! И я сразу заметил, что один протокол составлен с нарушениями, старший помощник потом сам похвалил!
Рита слушала, кивала, варила ему кофе и тайно радовалась его счастью, гася в себе робкие угрызения совести. Николай же мрачнел с каждым днём. Он всё ещё надеялся, что сын, получив диплом, одумается, пойдёт в аспирантуру, займётся теорией государства и права – это было бы хоть какое-то приемлемое компромиссное решение.
Надежды рухнули в день выпуска. Глеб, уже получив диплом, пришёл домой и торжественно объявил:
– Всё, меня берут в следственный отдел помощником следователя. С понедельника выхожу!
Николай побледнел. Он молча встал из-за стола, вышел на балкон и закурил, хотя бросил курить пять лет назад. Маргарита бросилась к сыну, обняла его.
– Я рада за тебя, сынок. Очень рада.
– Спасибо, мам. Ты одна меня всегда понимала.
Вечером раздался звонок от Антонины Ивановны.
– Ну что, празднуете? – её голос был сладок, как сироп, и так же ядовит. – Прокурор наш семейный вышел в люди?
– Мама, не начинай. глеб счастлив. Он добился того, чего хотел.
– Хотел! – слащавость мгновенно испарилась. – А чего хотел-то? Копаться в грязном белье, с подонками дела иметь? Это то, чему мы его учили? Чему ты его учила? Ты, Рита, вообще с ним говорила по-человечески? Или с самого начала потакала его дурацким фантазиям?
– Мама, он взрослый человек. Он сделал выбор.
– Выбор… – фыркнула в трубку Антонина Ивановна. – Ладно. Раз сделал, пусть живёт. Только чтоб на наше одобрение не рассчитывал. И на помощь тоже...
С этого момента началась холодная война. Семейные воскресные обеды, которые раньше были священной традицией, превратились в поле боя. Каждая встреча заканчивалась ссорой. Глеб, вначале пытавшийся отшучиваться, стал замыкаться, а потом и вовсе отказался ходить к бабушке с дедом. Николай, разрываясь между сыном и тёщей с тёстем, всё чаще занимал сторону последних, упрекая жену в излишней мягкотелости.
– Ты его балуешь! Ты поощряешь этот… этот бунт! Он должен уважать семью!
– Уважать – не значит слепо подчиняться, Коля! – огрызалась Маргарита. – Он нас любит, но он не может жить нашей жизнью!
– А кто просит жить нашей? Пусть преподаёт право! В том же университете! Это почётно, достойно, традиционно!
– Он не хочет преподавать! Он хочет работать!
– Работать… – Николай брезгливо морщился. – Ну и пусть работает. Только потом не приходит жаловаться, что нервы сдали от этой его работы.
Развязка наступила через год, на очередном «примирительном» ужине. Глеб пришёл нехотя, в новом, слегка мешковатом костюме. Он рассказал о своём первом небольшом, но самостоятельно доведённом до суда деле – о краже со взломом из дачного кооператива. Говорил увлечённо, с огнём в глазах.
– И представляете, ключевой уликой стала забытая на подоконнике перчатка, которую все коллеги проигнорировали, а я настоял на экспертизе…
– Да брось ты, Глебка, – с напускной нежностью перебила Антонина Ивановна, накладывая ему ещё картошки. – Такое мелкое дело. Вот если бы ты учеников подготовил к олимпиаде, тогда да… Это было бы достижение.
Глеб помолчал, отодвинул тарелку.
– Бабушка, для той старушки, у которой украли её скарб, это не мелкое дело. Это трагедия. А я помог эту трагедию исправить. Немного, но помог.
– Исправить! – не выдержал Василий Степанович. Он уже выпил две рюмки и стал во хмелю агрессивен. – Мир исправлять вздумал? Мир исправляют в головах! В душах! А не в участках и судах! Ты, внучек, самое главное упускаешь. Ты династию ломаешь! Наши предки учителями были! В церковно-приходских школах, в гимназиях, в советских… А ты что? Прокурором? Чинушей? Штаны протирать в кабинете?
– Деда, хватит, – голос Глеба стал тихим и опасным. – Я не чинуша. И династия не ломается, она просто… меняется.
– Меняется в никуда! – старик ударил кулаком по столу, звякнула посуда. – В никуда! Ты для меня больше не внук! Предатель! Карьерист!
– Папа! – вскрикнула Маргарита.
Глеб медленно поднялся. Лицо его застыло.
– Всё понятно. Извините, что родился и бросил тень на вашу династию.
Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Маргарита хотела броситься за ним, но её остановил злой голос матери:
– Сиди. Нечего за ним бегать, как за ребенком.
Но Маргарита всё же вскочила и выбежала в подъезд. Глеб стоял на лестничной клетке, прислонившись лбом к холодному стеклу окна.
– Сынок…
– Всё в порядке, мам. Я ожидал чего-то подобного. Просто не думал, что настолько.
– Они не хотят зла, они просто… не понимают.
– Они не хотят понимать, – резко оборвал он. – Им удобно так. У них есть шаблон, и все, кто в него не вписывается – враги или предатели. Я устал, мам. Я не буду больше с ними общаться.
Вернувшись в квартиру, Маргарита увидела, как Антонина Ивановна, с красными от злости пятнами на щеках, что-то быстро и зло говорила Николаю, который угрюмо кивал. Василий Степанович наливал себе ещё одну.
– …и чтобы понял наконец! – истощала Антонина Ивановна. – Не пойдет он по нашим стопам, квартиру эту перепишем на Валерку. Племянник нас не подвел, пошел в пед, он парень смирный, понимающий…
Маргарита замерла на пороге, словно её окатили ледяной водой. Валерий – сын её двоюродной сестры, недалёкий, но чрезвычайно услужливый юноша, который как раз заканчивал педколледж и уже встречался с дочерью завуча в своей школе.
– Что? – выдавила она.
Все повернулись к ней. Антонина Ивановна выпрямилась, приняв вид непреклонной судьи.
– А что? Ты слышала. Не хочет быть частью семьи – не будет частью семьи во всём. Валерий ценит то, что мы создавали поколениями. А твой… твой Глеб пусть себе продолжает ловить воришек. На съёмной квартире...
Маргарита смотрела на родные лица и не узнавала их. Эти люди, всю жизнь читавшие детям лекции о доброте, терпимости и уважении к личности, сейчас торговали квартирой, пытаясь купить лояльность и наказать непокорного.
– Мама, – её голос дрожал, но не от слёз, а от ярости. – Ты серьёзно? Ты шантажируешь собственного внука? Лишаешь его наследства из-за того, что он не стал копией деда?
– Он сам выбрал, – холодно отрезала мать. – У каждого выбора есть цена.
Николай пытался что-то сказать, вставить слово о компромиссе, но Маргарита уже не слышала. Она посмотрела на мужа, на его растерянное, виноватое лицо, на родителей, окаменевших в своей правоте.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Цену я поняла, и заплачу.
Она повернулась и ушла, не взяв даже сумку. В ту ночь она не вернулась домой. Она бродила по пустынным улицам, а потом приехала к Глебу в его маленькую однокомнатную квартирку, которую он снимал с недавних пор. Сын, увидев её заплаканное лицо, всё понял без слов. Он молча поставил чайник.
Дома Николай пытался говорить что-то о том, что «мама одумается», что «надо уважать старость», что «Глебу просто нужно извиниться». Маргарита слушала и злилась на мужа.
Родители звонили редко, разговоры были короткими, полными невысказанных упрёков. Это была тихая, изматывающая пытка. Маргарите было под пятьдесят, а она до сих пор, как маленькая девочка, ждала, что мама обнимет и скажет: «Всё хорошо, дочка. Мы неправы были». Но этого не происходило. Происходило обратное: она узнала через знакомых, что бумаги на квартиру родители действительно начали переоформлять на племянника.
Однажды вечером на телефон пришло сообщение от Глеба. Не обычное «все ок», а длинное.
«Мама, сегодня в суде была жуткая история. Подсудимый – парень, мой ровесник. Обвиняли в грабеже, всё складывалось против него. Но я нашёл нестыковку в показаниях потерпевшего, того, который якобы стал жертвой. Оказалось, тот сам подстроил всё, чтобы получить страховку. Парня оправдали. Когда объявили вердикт, он расплакался. А потом подошёл ко мне и сказал: «Спасибо, что не прошёл мимо». Мам, это… это та самая справедливость, о которой я говорил. И она стоит любых обид и ссор. Спасибо, что ты стала тем человеком, который не прошёл мимо меня. Люблю».
Рита сидела в темноте квартиры, освещённой лишь голубым светом экрана, и плакала. Сквозь слёзы к горлу подкатывала гордость.
Она набрала номер матери. Та ответил не сразу.
– Алло?
– Мама, это я.
– Маргарита. Что случилось? – голос был настороженный.
– Ничего не случилось. Я хочу сказать тебе и папе одну вещь. Я люблю вас, но я мать Глеба. И я не позволю вам портить его жизнь. Ни давлением, ни шантажом, ни этой вашей дурацкой идеей с квартирой. Хотите общаться с нами – общайтесь нормально, без упрёков, без оскорблений. Примите его выбор. Нет – это ваше право. Но тогда и у нас с вами общих тем не останется.
В трубке повисло долгое молчание. Потом раздался тяжёлый вздох.
– Значит, так? Дочь против родителей? Ради сына-предателя?
– Он не предатель, мама. Он мой сын и он хороший, честный человек. А вы… вы стали теми, против кого всю жизнь учили детей бороться. Инквизиторами.
Она не стала слушать ответ, положила трубку.
Где-то там был её сын, который только что восстановил справедливость, помог невиновному. Он отстоял свое право быть собой.