Самое страшное — это когда сидишь у воды и видишь, как твой родной младший братик в козла превращается.
Мы приехали на озеро Круглое, которое на деле оказалось лужей с претензией. Вода стоячая, зелёная, пахнет тиной и забвением. Родители укатили в ближайший посёлок за спичками и хорошим хлебом, оставив меня, Алёнушку, двадцатилетнюю разумную силу, присматривать за Васей. Васе семь. Он — сгусток энергии в шортах и царапинах.
Вася, как и полагается такому сгустку, сразу полез в камыши. Я брезгливо наблюдала с пледа, попивая лимонад из банки.
— Алён, смотри, тут что-то блестит! — донёсся его голос.
— Не трогай, там или стекло, или сокровище водяного. И то, и то — проблемы, — лениво ответила я.
Но Вася уже что-то выловил. Нечто мутно-зелёное, похожее на скользкий, старый камень с дыркой посередине. Он повертел его в руках и сунул в карман.
— На удачу!
Через полчаса он начал чесаться.
— Алён, у меня спина, — пожаловался он.
— Почеши, — сказала я, не отрываясь от книги.
Он почесал. И издал странный звук — не то щелчок, не то хруст, будто ломается сухая ветка. Я подняла глаза.
Из-под его майки с тачкой песка торчал маленький, острый, идеально белый рог. Прямо над лопаткой.
У меня в горле пересохло, но не от страха. От лимонада. Он был сладкий, липкий и только разжёг жажду. Я отставила банку.
— Вась… это что?
— Не знаю, — прошептал он. — Колется.
Потом появился второй. Симметричный. Его уши, всегда лопоухие и милые, начали заостряться и покрываться короткой серой шерсткой. Нос стал влажным и подвижным, а в глазах, таких же васильково-голубых, появился странный, горизонтальный зрачок. Он смотрел на меня, и в его взгляде был детский испуг и уже что-то животное.
— Алё-ё-ён, — блеял он, и в его голосе явственно прозвучало это «ё-ё-ё». — Мне страшно-шно-шно.
Я встала, подошла. Рука сама потянулась потрогать рог. Твёрдый, настоящий. Мой брат. Мой Васька, который вчера отобрал у меня последнюю печенюшку. Он стоял на коленях, а его ноги уже меняли форму, пальцы срастались, превращаясь в аккуратные темные копытца. Из дырки в джинсах торчал короткий, задорный хвостик.
В голове пронеслась мысль: «Водяной. Точно. Забрал душу, а тело в козла обратил». Но тут же включился прагматизм, доставшийся от бабушки-фельдшера: аллергия, солнечный удар, массовая галлюцинация от испорченного лимонада.
Но это была не галлюцинация. Это был Вася. Постепенно, но неумолимо становящийся… милым. Чёрт возьми, он был милым козликом! Парнокопытным, пушистым, с умными глазами.
И вот тут на меня накатило. Не ужас, не паника. А жажда. Дикая, всепоглощающая, огненная жажда. Горло сжалось в сухой, пыльный ком, язык прилип к нёбу. Весь ужас происходящего моментально поблёк, отступил на второй план перед этим животным, физиологическим требованием.
— Подожди, — хрипло сказала я Васе-козлику. — Мне надо… мне надо попить.
Я схватила ту самую банку из-под лимонада. На дне осталось глотка два этой сладкой гадости. Я выпила. Стало только хуже. Сахар склеил всё внутри. Язык стал как наждачная бумага.
— Ме-е-е! — настойчиво ткнул меня в ногу мокрый нос. — Что со мной?
— Ты… ты в козла превращаешься, Вась, — прошептала я, с тоской глядя на пустую банку. — Но знаешь что страшнее? Страшнее то, что я хочу пить. ПИ-И-ИТЬ! Прямо сейчас! До потери пульса!
Это был апогей абсурда. Мой брат — животное из сказки, а я готова продать душу за стакан чистой, холодной воды. Не за противоядие, не за волшебное слово. За воду!
Вася-козлик посмотрел на меня своими новыми, горизонтальными зрачками, подошёл к самой кромке зелёной воды и сунул туда морду. Начал пить. Громко, с удовольствием, и его новый хвостик завилял от удовольствия.
— Вася, не пей это! — попыталась я воззвать к его человеческой части. — Ты и так наполовину козёл, ещё и отравишься!
Он оторвался, вода капала с его зарождающейся бородки.
— Хорошая. Холодная. Алён, попей.
И я сломалась. Не перед мистикой. Перед жаждой. Я подползла к воде, зачерпнула ладонями. Вода была ледяная и, на удивление, чистая на вкус, словно родниковая. Я пила, жадно, забыв обо всём. О козле, о родителях, о лимонаде. Мир сузился до глотка холодной влаги.
Когда жажда отступила, я вытерла рот и обернулась.
На траве сидел Вася. Обычный, семилетний, с царапиной на коленке и без единого рога. Его уши снова были по-мальчишески лопоухими, глаза — просто голубыми.
— Что? — спросил он. — Чего ты так смотришь?
— Ты… ты как? — выдавила я.
— Нормально. Только спать хочу. И у тебя… — он прищурился. — У тебя ушки странные. Кончики какие-то… пушистые.
Я дотронулась до уха. Кончик был мягким, бархатистым, покрытым лёгким, почти невидимым пушком. Как у новорождённого котёнка. Или козлёнка.
Вдалеке запела машина — возвращались родители. Мы переглянулись.
— Молчок, — быстро сказала я. — Скажем, ты купался, я тебя спасала. Про рога — ни звука.
— А про уши?
— Это… солнечный ожог. Аллергия.
Вечером, уже дома, я стояла перед зеркалом в ванной. Пушок на ушах не исчез. Он был там, серебристый и нежный на свету. И жажда… она вернулась. Такая же сильная, нутряная, будто я целый день паслась на солнцепёке.
Я наклонилась и стала пить воду прямо из-под крана, долго, не отрываясь. А в голове, поверх шума воды, пронеслась спокойная, леденящая мысль:
«Озеро Круглое. Камень с дыркой. Жажда, которую не утолить. Всё это — не конец. Это самое начало. И если однажды, умываясь на рассвете, вы посмотрите в зеркало и увидите на кончиках своих ушей лёгкий, серебристый пушок… Бойтесь. Вдруг и вы, сами того не ведая, уже на пути. Не к человеку. А к чему-то другому. И самое страшное в этом пути — даже не изменение. А та вечная, неутолимая жажда, что ведёт вас к воде снова и снова».
