Она появилась на экране тихо, почти неслышно, как осенний лист, прибитый к земле первым дождём. Не было в её появлении ни голливудского лоска, ни нарочитой театральности, которой грешили многие советские актрисы. Была лишь какая-то невероятная, пронзительная правда. Правда взгляда, улыбки, молчания. Вара Глаголева. Имя, которое стало не просто фамилией в титрах, а синонимом целого мира — хрупкого, чистого, уходящего. Мира, который она носила в себе и щедро, но бережно дарила нам, зрителям, словно зная, что её время — это время чеховских героинь, перенесённых в советскую и постсоветскую действительность, время негромких подвигов и незаметного, ежедневного мужества.
Пишу эти строки, глядя на чёрно-белую фотографию. Молодая женщина смотрит чуть исподлобья, в её глазах — недетская серьёзность и глубокая, словно колодец, печаль. Или это нам, знающим её судьбу, теперь так кажется? Журналистский опыт, а прожито за пишущей машинкой и компьютером не один десяток лет, учит одному: судьбу человека нельзя разложить по полочкам, как архивные документы. Её можно только почувствовать. Попытаться услышать тихую мелодию, которая звучала в сердце. У Вари Глаголевой эта мелодия была особенной — минорной, но не надрывной, светлой, но без малейшей фальши.
Откуда берутся такие люди? Наверное, истоки этой неброской стойкости, этой аристократичности духа — в детстве. Она родилась в Москве, в год, когда страна хоронила Сталина и ещё не знала, что её ждёт. 1956-й. Эпоха оттепели дышала ей в лицо своим ветром перемен, но семья её была далека от мира кино и театра. Отец — учитель физики, мать — учительница биологии. Не сцена, не богема, а школьный класс, запах мела, строгий порядок и тишина библиотек. Возможно, именно здесь, в этой интеллигентной среде, где ценилось знание, а не поза, и формировался её внутренний стержень. Девочка из учительской семьи, воспитанная на классической литературе и простых, но незыблемых правилах чести. Говорят, она серьёзно занималась стрельбой из лука, даже стала мастером спорта. Какой удивительный, многослойный образ: будущая нежная, хрупкая актриса, героиня тончайших душевных движений — и спортсменка, требующая собранности, точности, внутренней тишины перед выстрелом. Лук и стрелы — оружие античных богинь и сказочных героев. Мне кажется, это не случайность. В этом увлечении уже тогда проглядывала её суть: внешняя мягкость и внутренняя сталь, умение целиться в самую суть.
В кино она попала, как часто бывает, по воле случая, но разве случаен случай для такого человека? Студенткой текстильного института, она пришла на «Мосфильм» просто так, из любопытства, с подругой. И её увидел ассистент режиссёра. Увидел не красоту в общепринятом смысле — красотой тогда считались яркие, фактурные лица, — а лицо. Лицо с историей. Лицо, которое хочется разгадывать. Так она, ни разу не учившаяся актёрскому мастерству, шагнула в свою первую и главную роль — Маши в «На край света…» Родиона Нахапетова. Шагнула не как дилетант, а как полноправная хозяйка экранного пространства. Помните тот взгляд? Большие, светлые глаза, в которых отражалось бескрайнее небо и безграничная тоска. Девушка, которая ждёт. Которая любит. Которая умеет страдать без надрыва, молча, достойно. Это было открытие. Не актрисы — явления.
Потом будет «В четверг и больше никогда», пронзительная история о первой, трагической любви. Её героиня — опять же, не девочка, а уже сформировавшаяся личность, женщина с глубоким внутренним миром, столкнувшаяся с жестокостью и равнодушием взрослого мира. Она играла не персонажей, она проживала судьбы. И в каждой судьбе была частица её собственной души — чуткой, ранимой, но не сломленной. Эпоха 70-х, на которую пришёлся её звездный час, была противоречивой: застывший брежневский застой и в то же время — удивительный расцвет авторского кино. Она стала музой этого кино. Её лицо, не затронутое гримом пошлости, её манера, лишённая даже тени фальши, идеально ложились в кадры Шепитько, Михалкова, Абдрашитова.
Но настоящая Глаголева открылась нам, пожалуй, в «Не стреляйте в белых лебедей» и, конечно, в «Звездопадe». Елена Полозкова и Нина. Две ипостаси русской женской души. В одной — жертвенность матери, жены, женщины, которая берёт на себя тяжесть быта и боли, как крест, и несёт его безропотно, с тихим достоинством. В другой — трепетность первой любви, которая обжигает, как пламя, и оставляет шрам на всю жизнь. Она умела быть разной, но в основе всегда лежала одна стихия — стихия искренности. Когда она плакала на экране, зритель плакал с ней. Когда молчала — в зале стояла гробовая тишина. Это магия не техники, а души.
А потом пришли 90-е. Смутное, жестокое, разломное время. Исчезло государственное кино, рухнули идеалы, в которых она, да и мы все, были воспитаны. Что делать актрисе такого, глаголевского, склада в эпоху чернухи, бандитских сериалов и тотального цинизма? Она могла сломаться. Уйти в тень. Смириться с участью «бывшей звезды». Но не сломалась. Она нашла в себе силы не просто выжить, а переродиться. Стала режиссёром. Это был не каприз звезды, не попытка ухватиться за ускользающую славу. Это была жизненная необходимость. Если мир вокруг потерял берега, если в кино перестали говорить на языке человеческих чувств, значит, нужно создать свой мир. Свой островок смысла и доброты.
Её фильмы — «Сломанный свет», «Заказ», «Одна война» — это продолжение её актёрской сущности. Тот же взгляд на мир: безжалостно-правдивый, но милосердный. Она снимала о том, что знала и чувствовала сама: о цене любви в бесчеловечное время, о подвиге, который остаётся без наград, о тихом героизме обычных женщин. Её режиссуру иногда критиковали за излишнюю «женственность», за отсутствие жесткости. Но разве в этом её суть? Она не снимала батальные сцены, она снимала битвы, которые происходят в душах. Её камера была не холодным наблюдателем, а участником, сочувствующим и любящим. Как и она сама.
За внешней лёгкостью, за славой красивой и талантливой актрисы, скрывалась жизнь, полная испытаний. Личные драмы, потеря близких, страшная болезнь дочери, с которой она боролась с тем же стоицизмом, с каким играла свои роли. Она не выносила сор из избы. Не жаловалась. Не искала сочувствия. Её лицо на редких фотографиях тех лет становилось строже, в уголках губ залегала скорбная складка, но глаза — глаза оставались чистыми. В них не было озлобленности. Была усталость и бесконечная, всепонимающая грусть. Она будто знала что-то такое, о чём мы можем только догадываться.
Семья была её крепостью и её тихой гаванью. Брак с Нахапетовым, длившийся годы, казался со стороны идеальным творческим союзом. Потом — новая любовь, новая семья с бизнесменом Кириллом Шубским. И снова — дети, дом, забота. Она умела любить. Нежно, преданно, безоглядно. И так же её любили. Коллеги говорили о ней не просто с уважением — с благоговением. Она была из породы людей, которые не учат жизни, а просто живут правильно, по совести. И этим своим существованием ставят высокую, почти недосягаемую планку для окружающих.
Когда её не стало в 2017-м, это была не просто утрата любимой актрисы. Это ощущалось как уход целой эпохи. Эпохи, в которой понятия «честь», «достоинство», «верность» не были пустыми словами. Она, своей жизнью и своими ролями, была хранительницей этого кода. В мире, который с каждым годом становился всё более шумным, циничным и поверхностным, её тихий голос звучал как напоминание: смотрите, есть и другая правда. Правда души.
Что такое предназначение? Вопрос, над которым бьётся философская мысль тысячелетиями. Мне кажется, предназначение Вари Глаголевой было в том, чтобы быть свидетелем. Не судьёй, не проповедником, а свидетелем человеческой боли, радости, любви и верности. Её творчество — это летопись чувств. Не громких страстей, а тех тихих, сокровенных движений сердца, которые и составляют суть нашей жизни. Она рассказывала о нас самих. О нашей способности любить и прощать, терпеть и надеяться.
Сегодня, пересматривая её фильмы, ловлю себя на мысли, что смотрю не на актрису, а на близкого, родного человека. На сестру, мать, любимую. В её улыбке, в её сдержанном жесте, в её умении слушать партнёра (а она всегда слушала, это было видно) есть что-то бесконечно родное, наше, российское. То, что мы теряем и что, благодаря ей, ещё теплится где-то в глубине национальной души.
Финал этой истории не может быть трагическим, хотя жизнь её оборвалась слишком рано. Потому что искусство, которое она дарила, — живо. Оно продолжает согревать, как теплое воспоминание из детства, как свет в окне далёкого дома, который ты всегда считал своим. Она не сыграла жизнь. Она её прожила. Достойно. Честно. Красиво. И оставила нам в наследство не просто роли, а образ — образ женщины, которая, подобно белой берёзе на ветру, гнётся, но не ломается. Которая, несмотря на все бури, остаётся верной себе.
Вара Глаголева. Всего два слова. А за ними — целая вселенная. Вселенная тишины, достоинства и негромкой, но настоящей любви. Спасибо ей за это. И вечная память — не как актрисе, а как явлению русской души, которое нам посчастливилось знать, видеть и чувствовать. Она ушла, но её светлый, печальный и такой мудрый взгляд с экрана продолжает говорить с нами. И будет говорить. Пока есть люди, способные слышать тишину и различать в ней мелодию истинной, неподдельной жизни.
***
Друзья что вы думаете о статье?...Жду ваших комментов...