Объявление висело у входа в раздевалку – белый лист, кнопки по углам, текст от руки: «Одно бесплатное место в секции плавания. Мальчик 8–10 лет. Обращаться к тренеру».
Я перечитала трижды. Бесплатное – это было важно. После развода каждая тысяча на счету, а Костя уже полгода ходил из школы и обратно, не разговаривая толком ни со мной, ни с кем.
Мы жили в однушке на окраине. Съёмная квартира, панельный дом, вид на промзону. После пятнадцати лет брака я осталась с чемоданом вещей и сыном, который перестал улыбаться в тот день, когда отец объявил, что уходит к другой. Алименты приходили нерегулярно. Зарплаты бухгалтера в строительной фирме хватало впритык.
Костя стоял рядом и смотрел в пол. Десять лет, худой, молчаливый. Тонкие запястья торчали из рукавов куртки – вырос за лето, а новую купить пока не могла. Ключицы выступали под футболкой, как у маленькой птицы.
Психолог в школе говорила – нужно занятие, что-то физическое, чтобы выплеснуть. Футбол дорого, хоккей ещё дороже. А тут – бесплатно.
– Пойдём? – спросила я.
Костя пожал плечами. Он так отвечал на всё последние полгода.
– Тренер в зале, – сказала женщина за стойкой. – Ломов Геннадий Павлович. Только он строгий, предупреждаю сразу.
Мы прошли через гулкий коридор. Пахло хлоркой и чем-то ещё – детством, что ли. Я сама когда-то занималась плаванием, пока не бросила в четырнадцать. Мама тогда сказала – хватит дурью маяться, иди уроки делай. Я послушалась. Потом жалела.
Бассейн открылся внизу, за стеклянной стеной – двадцать пять метров голубой воды, разделённой на дорожки. Несколько детей плескались у дальнего бортика. Взрослый мужчина стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал.
Тренер. Я поняла сразу.
Крупный, сутулый, за шестьдесят. Широкие ладони с короткими пальцами, ногти коротко стрижены. Голос, когда он заговорил, оказался низким, с хрипотцой, как будто простуженный. Но это явно было постоянное.
– Ломов, – представился он, даже не протягивая руки. – По объявлению?
– Да. Это мой сын, Костя. Ему десять.
Тренер смотрел не на меня – на Костю. Долго, внимательно. Мой сын стоял, теребя край футболки, и я видела, как он сутулится, прячет взгляд. Слишком худой. Слишком тихий. Слишком сломленный для своих лет.
– Плавать умеет? – спросил тренер.
– Немного. Мы летом на море ездили, он там…
– Понятно.
Он присел на корточки – медленно, со скрипом коленей – и оказался вровень с Костей. Мой сын вздрогнул, но не отступил.
– Смотри на меня.
Костя поднял глаза. Я затаила дыхание.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом тренер кивнул – себе, видимо – и выпрямился.
– Отец где?
Я вздрогнула. И тут же разозлилась. Какое его дело? Какое право он имеет спрашивать?
– Мы в разводе, – сказала я сухо.
Тренер снова кивнул. Помолчал. Посмотрел на воду – дети плескались, смеялись. Потом повернулся ко мне.
– Я не спрашиваю, почему вы одна. Не моё дело. Но мальчика возьму.
Я открыла рот, чтобы поблагодарить. Он не дал.
– Завтра в шесть. Плавки, шапочка, очки. Сланцы свои, мы не даём. Опоздаете – вход закрыт. Пропустите три занятия без причины – место отдам другому. Вопросы?
– Нет.
– Хорошо.
И ушёл. Просто развернулся и пошёл к детям. А я стояла, не понимая, что только что произошло.
– Мам, – сказал Костя.
Я посмотрела на него. Он теребил край футболки, но в глазах было что-то новое. Не радость – но и не пустота.
– Пойдём домой, – сказала я.
***
Костя начал ходить на плавание три раза в неделю. Я отвозила его к шести – вставала в пять, готовила завтрак, потом мы ехали через полгорода на автобусе. Можно было на такси, но это деньги. Можно было пешком, но это час. Автобус – сорок минут, если без пробок.
В холле бассейна пахло хлоркой и мокрой плиткой. Я сидела на жёсткой скамейке, листала телефон, читала новости, которые не запоминались. Иногда смотрела через стеклянную стену на бассейн. Видела, как тренер работает с детьми. Он был жёстким. Не кричал, нет – просто говорил так, что слушались без вопросов. Один раз я видела, как он поймал за руку мальчишку, который побежал по мокрому полу. Поймал, присел на корточки, что-то сказал тихо. Мальчишка кивнул и пошёл нормально. Не бегом – шагом.
Через месяц я заметила, что Костя стал другим.
Не то чтобы разговорчивым – он и раньше не болтал без умолку. Но появилось что-то в глазах. Как будто внутри включили лампочку. Тусклую, но всё-таки свет.
– Геннадий Павлович сказал, что у меня хорошая техника, – сказал он однажды в автобусе.
Я чуть телефон не выронила. Это была первая фраза, которую он произнёс сам за полгода. Не ответ на вопрос – сам начал говорить.
– Правда?
– Угу. – Он смотрел в окно, но я видела – уголки губ чуть приподняты. – И ещё сказал – научит плавать так, чтобы вода не забрала.
– Не забрала?
– Ну, в смысле чтобы я не утонул. Странно сказал, да?
Странно. Я тоже так подумала. Но переспрашивать не стала.
В середине октября Костя заболел. Простуда, температура, неделю пропустил. Я волновалась – три занятия без причины, и место отдадут другому. Тренер так и сказал в первый день.
Позвонила в бассейн, объяснила ситуацию. Администратор записала, сказала – передаст.
Через день позвонили обратно. Женский голос:
– Лидия Сергеевна? Вас Геннадий Павлович просит приехать.
Сердце упало.
– Что-то случилось?
– Не знаю. Он просил передать.
Я приехала на следующий день. Тренер ждал у входа в раздевалку.
– Мальчик как? – спросил он вместо приветствия.
– Температурит. Врач сказал – ещё дня три.
Он кивнул.
– Пусть лечится. Место за ним. Три занятия – это не правило, а напоминание для тех, кто ленится. Болезнь – не лень.
Я выдохнула.
– Спасибо.
– Не за что. – Он помолчал. – Когда выздоровеет, пусть первую неделю плавает вполсилы. Сразу нагружать нельзя, организм слабый после болезни.
– Хорошо.
Он кивнул и ушёл. Разговор занял минуту, может, полторы. Но я поняла – этот человек следит за каждым своим учеником. Не просто учит плавать – заботится.
Костя выздоровел через пять дней. Вернулся на тренировки. Тренер действительно не давал ему полной нагрузки первую неделю. Я видела через стекло – пока остальные нарезали дорожки, Костя плавал медленно, разминался.
– Геннадий Павлович сказал – торопиться некуда, – объяснил он потом. – Главное – не навредить.
Не навредить. Научить. Уберечь.
К ноябрю Костя уже добирался на тренировки сам. Я показала маршрут, он запомнил с первого раза. Автобус до конечной, потом пешком пять минут. Он уходил в темноте и возвращался в темноте – ноябрь, рано темнеет. Но возвращался не такой, каким уходил. Усталый – да. Но довольный.
Я заметила, что он перестал теребить край футболки. Стоял прямее. Говорил громче.
– Мам, а можно мне новые очки? Эти запотевают.
– Посмотрим.
– Геннадий Павлович сказал, есть хорошие за восемьсот. Не дорого, но нормальные.
Восемьсот – это было дорого. Но я купила.
***
В бассейне я теперь бывала редко – забирала Костю только по пятницам, когда тренировка заканчивалась поздно. В остальные дни он добирался сам.
Но когда приходила – наблюдала.
Тренер работал с тремя группами. Платная – дети из обеспеченных семей, яркие купальники, дорогие очки. Муниципальная – кто попал по распределению, разношёрстная компания. И третья – бесплатная. Пятеро мальчиков. Мой Костя, ещё четверо.
Я присмотрелась к ним. Лёша – мать-одиночка, я её видела пару раз в раздевалке. Даня – его отец погиб, авария на трассе, мне сказала уборщица. Максим – родители развелись, живёт с мамой. Рома – тоже без отца, подробностей не знала.
Пятеро мальчиков. Все без отцов.
Я подумала – совпадение. Наверное, просто так сложилось. Бесплатное место – значит, бедные семьи. Бедные семьи – часто неполные. Логика.
Но червячок сомнения остался.
В тренерской, куда я заглянула однажды в поисках расписания, висела фотография. Старая, слегка выцветшая. Мальчик лет восьми в плавках, с медалью на шее. Тёмные волосы мокрые, улыбка до ушей. Рядом – рука взрослого на его плече. Только рука, лица не видно. Но руку я узнала. Широкая ладонь, короткие пальцы.
– Это кто? – спросила я у администратора.
– Не знаю. Тренер повесил. Давно висит, я уже лет десять здесь работаю, она и тогда была.
Я подумала – наверное, бывший ученик. Выросший чемпион какой-нибудь. И забыла.
Или сделала вид, что забыла.
***
К декабрю я познакомилась с Зинаидой Фёдоровной.
Ей было за шестьдесят, полная, добродушная. Приводила внука – Петьку, пятнадцать лет, высокий, плечистый. Мы несколько раз пересекались у выхода, здоровались. Потом разговорились.
– Вашего тоже Ломов взял? – спросила она однажды.
– Да. Бесплатно.
Она кивнула, как будто чего-то ждала.
– Моего Петьку тоже. Пять лет назад. Тогда ему десять было, сейчас уже юношеская сборная.
– Серьёзно?
– А то. Два раза на первенство области ездил, один раз – на Россию. Ломов вырастил. Он хороший тренер.
– Я заметила.
Мы помолчали. За стеклом Костя отрабатывал повороты. Вода взлетала брызгами, тренер стоял у бортика, скрестив руки.
– Только знаешь, что странно? – сказала Зинаида. – Я за пять лет ни разу не видела, чтобы он взял девочку. Или мальчика с полной семьёй. Только одних.
Я замерла.
– Что вы имеете в виду?
– То и имею. – Она посмотрела на меня внимательно. Морщинки вокруг глаз, взгляд острый. – Он берёт только мальчиков, которые растут без отца.
Я молчала. Сердце стукнуло громче обычного.
– Вы уверены?
– Уверена. Петька мой – без отца. Сын моей дочери, отец смылся до рождения. Мальчишки из его группы – все такие. Я спрашивала. Матери-одиночки, вдовы, разведённые. И ни одной полной семьи.
– Но почему?
Зинаида отвела взгляд.
– Ты у него не спрашивала?
– Нет. Он не из тех, кто рассказывает.
– Это точно. – Она вздохнула, поправила сумку на плече. – Я знаю Гену двадцать лет. Живу в соседнем доме. Была на похоронах.
– На чьих похоронах?
Она молчала так долго, что я подумала – не ответит. За стеклом Костя вынырнул, вдохнул, снова ушёл под воду. Тренер наклонился, что-то крикнул.
– Его сына, – сказала Зинаида наконец. – Дениса. Восемнадцать лет назад.
***
Мы договорились встретиться в субботу. Кафе напротив бассейна, дешёвый кофе, пирожки с картошкой. Я взяла чай – кофе после обеда не могу, не засну потом.
Зинаида пришла в старом пальто, в вязаной шапке. Села напротив, заказала то же, что и я.
– Рассказывай, – попросила я.
– А что рассказывать. – Она помешивала чай, звякая ложкой о стенки чашки. – История старая. Грустная. Гена овдовел рано. Жена умерла, когда Дениске было три. Рак, скоротечный. Три месяца от диагноза до конца.
Я сглотнула.
– И он растил сына один?
– Один. Работал здесь же, в бассейне, учил детей плавать. Дениска всегда был с ним – то на бортике сидел, пока отец тренировку вёл, то сам в воде плескался. Плавал хорошо. Отец же учил.
Она замолчала. Отпила чай. Я ждала.
– Летом они поехали на озеро. На выходные. Обычное дело – июль, жара, город плавится. У Гены был отпуск, первый за три года. Дениске восемь исполнилось, за неделю до поездки был день рождения. Гена подарил ему маску для ныряния. Хорошую, дорогую, с трубкой. Дениска не расставался с ней.
Зинаида сжала чашку.
– Озеро тихое. Местные туда ездили, не курорт, просто вода и лес. Они приехали утром, разбили палатку. Дениска купался, Гена за ним присматривал. Мальчик нырял в той самой маске, показывал дно – камушки, водоросли. Радовался.
Она замолчала. Я видела, как дрогнули её губы.
– А потом Гена пошёл за дровами. На пять минут буквально. Костёр развести хотел, обед сварить. Дениска сказал – пап, я ещё понырю. Гена сказал – только у берега, в глубину не заходи. Мальчик кивнул.
Я сжала чашку так, что пальцы побелели.
– Когда вернулся, Дениска лежал на дне. Лицом вниз. Маска рядом плавала. Судорога, наверное. Или холодное течение – там было, говорят, под водой ключи бьют. Вытащил, пытался откачать. Не успел.
Я закрыла глаза. Представила – солнце, вода, мужчина на коленях у кромки, мокрый мальчик на песке.
– Скорую вызвали другие отдыхающие. Приехали через сорок минут. Констатировали смерть. Восемь лет мальчику было. Восемь лет.
Я открыла глаза. Зинаида смотрела в окно.
– Гена себя не простил, – сказала она. – Считал – не научил как следует. Недосмотрел. Виноват. Пять минут. Всего пять минут он отсутствовал, а жизнь перевернулась навсегда. Три года после этого не работал. Пил. Я видела, как он во дворе шатался, небритый, в одной и той же куртке зимой и летом. Соседи шептались – пропадёт человек. Кто-то пытался помочь, но он никого к себе не подпускал.
– Но не пропал.
– Не пропал. – Она повернулась ко мне. – Однажды я встретила его у подъезда. Было раннее утро, я на работу шла. Он стоял, смотрел на небо. Трезвый – впервые за долгое время. Я спросила – как ты, Гена? Он сказал – решил вернуться. В бассейн. И ушёл. Через неделю уже тренировал детей. Как будто не было этих трёх лет.
– И тогда начал брать детей бесплатно?
– Да. Одного каждый год. Только мальчиков. Только без отцов.
Я молчала. Слова застряли где-то внутри, не хотели выходить наружу.
– Почему именно без отцов? – спросила наконец.
– Потому что Дениска рос без матери. И Гена думает – может, потому не уберёг. Был один, не справился. Не хватило рук, глаз, внимания. – Зинаида вздохнула. – Он хочет, чтобы другие справились. Те, кто растит сыновей в одиночку. Хочет дать им то, чего сам дать не смог.
Научу плавать так, чтобы вода не забрала.
Теперь я понимала. Это не про технику. Не про кроль и брасс. Это про то, что он не уберёг своего сына – и теперь, восемнадцать лет подряд, пытается уберечь чужих.
– Он знает, что вы знаете? – спросила я.
– Знает. Но мы об этом не говорим. Ни разу за двадцать лет.
– Почему?
– А что говорить. – Она пожала плечами. – Слова тут не помогут. Он делает, что может. Восемнадцать мальчиков. Восемнадцать лет. Это больше, чем слова.
Я допила чай. Он остыл и стал горьким.
– Ты не говори ему, что знаешь, – попросила Зинаида. – Он не любит, когда жалеют.
– Я не буду жалеть.
– Знаю. – Она улыбнулась, и морщинки собрались у глаз. – Потому и рассказала.
***
После того разговора я стала смотреть на тренера иначе.
Замечала вещи, которых раньше не видела. Как он задерживается после тренировки, чтобы поговорить с кем-то из мальчишек. Как поправляет технику – терпеливо, по сто раз повторяя одно и то же движение. Как иногда замирает у бортика и смотрит на воду – долго, неподвижно, будто видит что-то, чего не видят другие.
Как проходит мимо фотографии в тренерской – и каждый раз чуть замедляет шаг.
Мальчик лет восьми. Мокрые тёмные волосы. Улыбка до ушей. Медаль на шее.
Денис.
Я не сказала Косте. Зачем? Он занимался, старался, прогрессировал. Тренер хвалил его – скупо, как хвалил всех, но всё-таки хвалил. Костя расцветал от этих коротких «молодец» и «хорошо».
В январе были внутренние соревнования бассейна. Костя занял второе место в своей группе. Пришёл домой с грамотой, повесил на стену над кроватью.
– Геннадий Павлович сказал – к весне буду готов на город, – сообщил он за ужином.
Я смотрела на своего сына и не узнавала его. Куда делся тот мальчик, который полгода молчал? Этот – говорил. Улыбался. Строил планы.
– Он сказал, у меня есть шансы. Надо только технику поворотов подтянуть.
– Подтянешь.
– Подтяну. – Он помолчал, ковыряя вилкой котлету. – Мам, а почему он берёт детей бесплатно?
Сердце пропустило удар.
– Не знаю, – соврала я.
– Странно. Он же мог бы деньги брать. Он хороший тренер.
– Может, просто хочет помочь тем, у кого денег нет.
– Может. – Костя пожал плечами. – Лёха сказал, что тренер раньше своего сына учил. Давно. А потом сын куда-то делся.
Я отвернулась к плите, чтобы он не видел моё лицо.
– Откуда Лёха знает?
– Слышал от кого-то. Не помнит от кого.
– Ну, мало ли что люди говорят.
– Угу.
Мы доели ужин молча. Я мыла посуду и думала о том, что слухи – они как вода. Просачиваются сквозь любые щели.
***
Февраль выдался холодным. Я возвращалась с работы, когда позвонила Зинаида.
– Слышала новость?
– Какую?
– Ломов заявил своих на первенство города. Впервые за пять лет.
– Серьёзно?
– Мой Петька там будет. И твой, видимо, тоже.
– Костя мне не говорил.
– Значит, скажет. Или тренер хочет сюрприз сделать. Он такой – не любит заранее обещать.
Костя сказал в тот же вечер. Ворвался в квартиру, бросил сумку в угол, выпалил:
– Мам! Меня заявили на город!
– Я знаю.
– Откуда?
– Сорока на хвосте принесла.
Он засмеялся. Я не помнила, когда в последний раз слышала его смех.
Март пролетел в тренировках. Костя вставал в пять, делал разминку, после школы мчался в бассейн. Приходил вечером, ужинал, падал в кровать и засыпал мгновенно.
Я видела, как он меняется. Плечи стали шире. Руки – сильнее. Тонкие запястья налились мышцами, ключицы больше не выпирали так отчаянно. Он стоял прямо, говорил уверенно, смотрел людям в глаза.
Это сделал тренер. Не я. Не школа. Не психолог. Человек, который потерял сына и восемнадцать лет учит чужих детей плавать.
За неделю до соревнований я пришла на тренировку. Сидела в холле, смотрела через стекло. Тренер стоял у бортика, смотрел на воду. Костя плыл – руки выбрасывались ровно, красиво, ноги работали как моторчик.
Финиш. Касание. Тренер нажал на секундомер, кивнул. Что-то сказал – я не слышала, но видела, как Костя улыбнулся.
Потом тренер положил руку ему на плечо. Точно так, как на той фотографии.
Я отвернулась. Глаза защипало.
***
Соревнования проходили в субботу. Большой бассейн на другом конце города, трибуны, судьи, таблички с названиями школ и клубов. Народу было много – родители, бабушки, тренеры. Гул голосов, запах хлорки, отблески воды на потолке.
Я пришла заранее. Нашла место на трибуне, села. Огляделась.
Геннадий Павлович стоял у бортика, сложив руки на груди. Лицо – каменное. Рядом – пятеро мальчишек в одинаковых шапочках. Костя среди них.
Зинаида подсела ко мне.
– Волнуешься?
– Очень.
– Я тоже. Петька в старшей группе, через час. А твой когда?
– Четвёртый заплыв.
Мы смотрели, как разминаются пловцы. Вода плескалась, секундомеры щёлкали. Судьи переговаривались, сверяли списки.
Первый заплыв. Второй. Третий.
Четвёртый.
Костя вышел на тумбу. Я видела, как он стоит – прямо, ровно. Не теребит край плавок, не сутулится. Смотрит вперёд.
Сигнал.
Прыжок.
Он ушёл под воду – и вынырнул уже впереди всех.
Пятьдесят метров. Руки выбрасывались из воды ровно, красиво. Техника, которую оттачивали месяцами. Повороты – те самые, над которыми он работал часами.
Я сцепила пальцы так, что заболели. Зинаида рядом что-то шептала – молитву, наверное.
Двадцать пять метров. Поворот. Толчок от стены.
Он плыл как рыба. Нет – как птица, которая летит над водой. Легко, свободно, быстро.
Касание.
Я не сразу поняла, что кричу. Костя финишировал первым.
На табло загорелось время. Люди вокруг охнули. Кто-то рядом сказал:
– Рекорд области для его возраста.
Я не поверила. Посмотрела на табло ещё раз. Цифры горели ровным светом.
Костя вылез из воды. Содрал очки, огляделся. Нашёл меня глазами на трибуне – и улыбнулся. Широко, открыто. Так, как не улыбался больше года.
А потом посмотрел на тренера.
Геннадий Павлович стоял там же, у бортика. И впервые за все эти месяцы я увидела на его лице улыбку. Маленькую, едва заметную, почти незнакомую на этом суровом лице. Но улыбку.
Он подошёл к Косте. Положил руку ему на плечо – точно так, как на той фотографии, где был Денис.
Костя что-то сказал. Тренер наклонился, ответил. Потом выпрямился и кивнул – то ли Косте, то ли себе.
Я сидела на трибуне и плакала. Зинаида молча протянула платок.
***
После соревнований был хаос – поздравления, награждение, фотографии. Костя стоял на пьедестале с медалью на шее, смущённо улыбался в камеру какого-то родителя.
Я подошла к тренеру. Он стоял в стороне, смотрел на своих учеников.
– Спасибо, – сказала я.
Он повернулся. Смотрел молча, ждал продолжения.
– Просто – спасибо. За всё.
Он кивнул. Ничего не сказал. И отвернулся.
Я не обиделась. Знала теперь – он не из тех, кто принимает благодарности. Делает своё дело и идёт дальше.
Восемнадцать лет. Восемнадцать мальчиков. Восемнадцать спасённых – от воды, от одиночества, от самих себя.
***
Вечером, уже дома, я спросила:
– Что он тебе сказал? Тренер, после финиша.
Костя пожал плечами. Он сидел на диване, крутил в руках медаль. Смотрел на неё, как будто не верил, что она настоящая.
– Сказал – вода тебя не заберёт. Теперь точно не заберёт.
Я отвернулась к окну, чтобы сын не видел моё лицо.
Вода не заберёт. Как забрала Дениса восемнадцать лет назад.
Тренер научил моего сына плавать – так, как хотел научить своего. Дал ему то, что не успел дать собственному ребёнку. Время, внимание, умение. Жизнь.
Я думала о том объявлении на двери раздевалки. «Одно бесплатное место». Я думала о матерях, которые приводили сыновей к этому человеку. О тех, кто спрашивал – почему бесплатно? По какому критерию?
Теперь я понимала, почему они переставали спрашивать.
Узнавали правду – и замолкали. Не от стыда. От понимания. От того, что некоторые вещи нельзя обсуждать, можно только принять.
Тренер восемнадцать лет брал одного ребёнка в секцию бесплатно. Каждый год – нового. Родители узнавали критерий отбора – и переставали спрашивать.
Потому что не о чем было спрашивать. Не за что торговаться. Нечего просить. Можно было только молча кивнуть и сказать спасибо – не вслух, про себя.
За то, что он не сдался после той страшной пятиминутки на озере. За то, что вернулся в бассейн, хотя мог бы пить до конца жизни. За то, что восемнадцать лет подряд берёт чужих сыновей и учит их плавать – так, чтобы вода не забрала.
Я достала телефон. Нашла номер бассейна.
– Приёмная? Я хотела бы узнать, как оформить благотворительный взнос. На секцию плавания. Тренеру Ломову.
Женщина на том конце замялась.
– У нас нет такой практики. Обычно родители просто платят за занятия.
– А если я хочу оплатить место для ребёнка из малообеспеченной семьи? Бесплатное место. Как у Ломова.
Пауза.
– Подождите, я уточню.
Я ждала. За окном темнело. Костя на диване уснул, всё ещё держа медаль в руке.
– Алло? Вы можете прийти в понедельник, мы оформим документы.
– Хорошо. Приду.
Пусть в следующем году будет не одно место. Пусть будет два.
Я положила телефон. Посмотрела на сына. Он спал, и лицо его было спокойным. Впервые за долгое время – по-настоящему спокойным.
Научу плавать так, чтобы вода не забрала.
Вода не забрала. Ни его, ни тех восемнадцать мальчиков до него.
И не заберёт.