Перед самыми родами, через их село трое слепых стариков шли. Пригласила их беременная хозяйка , накормила. Один, глазами, покрытыми белой плёнкой, уставился в потолок, где живчик лежал, и говорит: «Ты последний раз понесла. Ребёнок выживет. Но когда шестнадцать ему исполнится пусть пешком идёт до Печерской лавры. Обратно хоть на лошади, хоть в лодке. А туда только пешком. Пусть поклонится святым местам, подаяние принесёт. А как вернётся и жените. Род только тогда не прервётся».
Родился мальчик, Иваном назвали. Живой, да молчаливый. Не любил говорить всю свою жизнь. Живчика сначала ему в люльку положили, чтоб сорок дней охранял. Потом мать Вани его снова спрятала. И до конца своей жизни доставала, кормила, связь не рвала, чтобы оберегал сына. Как сыну шестнадцать стукнуло , собрали его и отправили в путь. Пошёл он пешком, у людей дорогу спрашивая. Дошёл, поклонился святым местам, пожертвовал на храмы. И живой, здоровый вернулся. Стали тогда ему невесту искать. Семья-то зажиточная была. Жених богатый , любая семья за него девку отдаст. Увидели мою свекровь Клавдию на поле , где она за семерых работала. Шестнадцать лет, работящая и сильная, лицом видная, в семье детей много и все выжили, крепкие. Быстро засватали. Молодые друг друга на свадьбе впервые и увидели.
Да только через год свекор Клавы к батюшке прибежал. Требует развенчать сына с этой «Клавкой». Детей, мол, нет! А причина-то была в том, что Клавдия девушка простая и добрая была, впервые увидев, как свекор принялся за старое и избивает свекровь, уронила на него оглоблю. И встала между ними. Силы у неё, оказалось, побольше. И свекровь свою в обиду в предь не давала, своим кулаком если что свекра охаживала.
Вызвал её батюшка. Выслушал и спрашивает: «Клава, а ты с мужем-то своим спишь?»
«Сплю, конечно».
А батюшка, видно, опытный психолог по тем временам был. Говорит: «Клава, как муж с женой спят? Если не родишь , свекр может развенчания добиться. Ты пойди у свекрови своей спроси, как с мужем спать нужно». Удивилась она и к свекрови с вопросами пошла.
Вот после этого и Клавдия рожать стала, больше десятка раз. Да только шестеро выжило . Свекров своих доходила, схоронила. А когда свекровь умерла, забыла Клавдия спросить, где та живчика прячет. Так и не нашли, а потерять такой оберег это катастрофа. И через время в хате то под печкой, то под полом ребёнок как плакать стал. Всхлипывать. А в одну ночь сосед прибежал: «Иван, Клава! Завтра раскулачивать придут! В ссылку отправят. Беда!»
Погрузили добро какое-кое на телегу и сбежали из села. Навсегда.
Бабушка замолчала. Под её ровный голос и тиканье часов мой сын наконец заснул глубоким, ровным сном.
— А ест-то хорошо? — спросила она.
— Хорошо, — вздохнула я с облегчением. — Баба Нина в пять утра корову доит, и дед Миша тут же привозит первому правнуку. Только это молоко от этой коровы, утренней дойки, и ест. Не знаю, как он различает. И манку сорок минут варю в молоке. Вот от этого сыпи нет на нём. А смеси эти новые, заграничные… Тётя Света у меня забрала и у себя на биостанции анализы делала и везде химия, и даже теперь в советском «Малыше» она есть. Понятно теперь, почему на них его высыпает. А как мне проще было бы , развела в кипятке и все … — уже с грустью добавила я.
— Царёк, — поставила диагноз баба Анфиса. — Перерастёт.
И он перерос. Через год. Её диагноз, данный в прохладе саманного дома, оказался вернее всех.
Время неумолимо. И к людям, и к их терпению. Как относились к жизни тогда в гуле голосов, в тепле многих рук, в тяжести воды, принесённой с любовью. Прислушиваясь к голосу старших и стараясь облегчить участь ближнего своей защитой. И как сейчас всё чаще один на один в тишине экранов. Мамочки теперь доверяют больше чужому, далёкому мнению из интернета, который в свою очередь учит их детей, что они никому ничего не должны, кроме себя любимых. А взрослые, опалённые опытом, всё чаще отстраняются. «Себе дороже» стало их девизом. Не от злости, а от усталости. От страха, что твоё «живое», выстраданное знание споткнётся о холодный бетон нового мира и разобьётся вдребезги.
И что ждёт наших правнуков за всеми этими правильными, бездушными, лицемерными советами? Нас, детей той, ещё пахнущей полынью и пылью эпохи, как-нибудь, вкось да в крив, похоронят по нашим традициям с настоящими слезами, хоть и редкими гостями, с поминками, где будут говорить тихо и вспоминать смешной случай. А вот их… Их внуки, быть может, получат писк в мессенджере: «Вашего деда кремируют в 14:00. Будете смотреть трансляцию?» Поставят на паузу. Отложат «на потом». И забудут. Потому что связь та самая, что держалась на молоке одной коровы, на шёпоте в темноте, на живчике, спрятанном в потолочной балке прервётся. И ветер из степи, гуляя по улицам среди людей с одинокими душами, не найдёт, за что зацепиться. И это будет тихо. Тихо, страшно и навсегда.