Разговор с переводчиком Леонидом Мотылевым
К столетию со дня рождения Фланнери О’Коннор в издательстве «Альпина.Проза» вышел сборник рассказов «Круг в огне» в новых переводах Леонида Мотылева. Поговорили с ним о писательнице, ее мировоззрении и увлечении павлинами.
«Она пытается выразить то, что ей только приоткрывается»
— Творчество О’Коннор наполнено отсылками к Библии. Можно ли назвать ее рассказы притчами?
— В них есть элемент притчи, иносказания — но именно что элемент. Может, Фланнери О’Коннор бы сказала, что притчами говорил Христос, а она пытается выразить то, что ей только приоткрывается, выразить, пуская в ход свой ограниченный жизненный опыт, отталкиваясь от увиденного и услышанного.
В письмах она признаётся, что лишь в ходе работы нащупывает то, что хочет сказать. При этом ей очень важно, чтобы в ее прозе действовали живые люди, звучала живая речь.
— На ваш взгляд, в чем символизм заглавного рассказа «Круг в огне»: почему хулиганов, которые подожгли лес, писательница сравнивает с тремя отроками из Книги пророка Даниила, которые «плясали в пламенеющей печи, в круге, который освободил для них ангел»?
— Если говорить о символах, то в этом рассказе видны два: вода и огонь. Мальчишки плещутся в коровьей поилке, что приводит на ум крещение; огонь — очищающее начало, которое может через боль вывести довольную собой и своими владениями хозяйку и ее дочку на некий новый уровень понимания.
Не так важно, что старший из мальчишек мечтает устроить на этом месте парковку: благодать, как пишет О’Коннор в письме, иной раз «действует через посредство несовершенного, чисто человеческого». Тут она болезненно действует через мальчишек, которых О'Коннор в своей парадоксальной манере уподобляет библейским отрокам. В Книге Даниила Седрах, Мисах и Авденаго отказываются поклониться золотому истукану, в рассказе О’Коннор мальчишки расправляются с идолом собственности.
— В финале рассказа «Хорошего человека редко встретишь» преступник Непритыка говорит о встретившейся ему бабушке: «Хорошая была бы женщина, если бы нашелся желающий каждую минуту ее жизни в нее стрелять». На ваш взгляд, что значат эти слова?
— Смысл этих слов, я думаю, в том, что она поднялась на некую высшую ступень — стала перед смертью «хорошей женщиной», — но лишь под дулом пистолета.
Убивший ее бандит, судя по этим словам, почувствовал и оценил это — не отверг благодать, которая через нее пришла. О’Коннор пишет в письме: «К Непритыке прикасается благодать, которая приходит через старую даму, когда она видит в нем своего ребенка <…> Его выстрелы в нее — отскок, ужас перед ее человечностью, но после того, как он это сделал и протер очки, оказывается, что благодать подействовала на него».
Выступая перед публичным чтением рассказа, О’Коннор вспомнила евангельскую притчу о горчичном зерне: «Я не хочу уподоблять Непритыку дьяволу. Я предпочитаю думать, что, сколь бы невероятным это ни выглядело, жест старой дамы, как горчичное зерно, вырастет в сердце Непритыки и станет огромным деревом со множеством ворон в его ветвях, причинит ему столько сердечной боли, что превратит его в пророка, которым ему предназначено стать. Но это — другая история».
— Какой ваш любимый рассказ Фланнери О’Коннор и почему?
— Мне никогда не приходило в голову выбирать из этих рассказов любимый, но если уж выбирать, то, наверное, «Непреходящий озноб».
Во-первых, он хорошо кончается — ну, сравнительно хорошо, кончается продолжением жизни с ее «муками и борениями» (это слова из другого рассказа). Во-вторых, в нем сообща действуют вера (в лице священника), наука (в лице врача) и материнская любовь. И в-третьих, в нем видны автобиографические мотивы: приезд главного героя домой перекликается с приездом к матери тяжело больной Фланнери, да и сами отношения матери и сына напоминают отношения писательницы с ее матерью Риджайной.
«Жестокость странным образом способна возвращать моих персонажей к реальности»
— Почему в рассказах О’Коннор столько криминала и насколько жестокость ее рассказов отражает реалии того времени?
— Я не думаю, что в те годы в южных штатах был какой-то особенный всплеск криминала. Скорее, тут дело в самой О’Коннор, в ее писательском кредо.
Выступая перед публичным чтением рассказа «Хорошего человека редко встретишь», она сказала: «Я обнаружила, что жестокость странным образом способна возвращать моих персонажей к реальности и готовить их к принятию своего момента благодати. Они до того твердолобы, что почти ничто другое на них не подействует». Тема благодати (grace), даруемой свыше, но часто отвергаемой, безусловно, центральная для О’Коннор. О ней она пишет во многих письмах: «Все мои рассказы — о действии благодати на персонажа, который не горит желанием ее принять»; «Вся человеческая природа решительно противится благодати, потому что благодать изменяет нас, а изменяться больно».
— На ваш взгляд, актуальна ли южная готика сегодня и почему?
— Мне трудно ответить на такой общий вопрос, тем более что О’Коннор писала в письме: «Слово “готика” ничего для меня не значит. Я всегда использую слово “гротеск”».
Скажу только, что тема человеческих «мук и борений», которая звучит в книгах этого направления, — вечная тема, она не более и не менее актуальна, чем 50, 100 или 200 лет назад. И будущее эту тему не снимет.
— Какие еще произведения этого направления достойны внимания?
— Для меня, пожалуй, самое законченное воплощение южной готики — Теннесси Уильямс с его пьесами «Трамвай “Желание”», «Орфей спускается в ад», «Ночь игуаны».
В 1960–1970-е у нас много переводили Фолкнера, он, можно сказать, создавал для нас образ американского Юга. Я перевел его роман «Пилон». Мне тяжеловато перечитывать Фолкнера сейчас, хоть я и ощущаю его силу. Раньше меня завораживало языческое начало в нем и способность неимоверно нагнетать напряжение, но сейчас его эмоциональное давление мне скорее мешает. О’Коннор, судя по письмам, ценила Фолкнера очень высоко.
Его роман «Свет в августе» она назвала классическим; и вместе с тем она признаётся: «Я держусь от Фолкнера подальше, чтобы мою лодчонку не захлестнули волны от его корабля».
— По рассказу «Хромые — первыми!» в 1993 году вышел фильм с Виктором Сухоруковым «Хромые внидут первыми». Как вы относитесь к этой экранизации (если смотрели)?
— Я знал про этот фильм, но сознательно не смотрел, пока переводил, чтобы не сбить свое восприятие текста. Сейчас, специально ради интервью, посмотрел. Фильм сделан по двум рассказам: «Хромые — первыми!» и «Хорошего человека редко встретишь». Сухоруков играет повзрослевшего Руфуса Джонсона, ставшего Непритыкой (в фильме он Изгой).
Что сказать о картине? Как попытку ее можно зачесть, но не более того. Это только дальние подступы к прозе О’Коннор. Фильм более-менее сводит ее к ужастику, отбрасывая многие важные смыслы, и чтение Библии (как и джазовые импровизации) не спасает. Игра большинства актеров неубедительна, и в чем-то это похоже на любительское кино.
— Тотемом Фланнери О’Коннор, попавшим на обложку книги, был павлин. Насколько необычным хобби для среды, в которой жила О’Коннор, было разведение павлинов и может ли оно что-то рассказать нам о внутреннем мире писательницы?
— Не знаю, согласилась бы она или нет на языческое слово «тотем», но павлин действительно стал чем-то вроде ее визитной карточки, так что его появление на обложке более чем уместно. Павлинам, число которых на ферме, где О’Коннор жила, доходило до сорока, посвящено одно из ее эссе, она заботилась о них, часто упоминает о них в письмах, и они играют не последнюю роль в ее рассказе «Перемещенное лицо».
О’Коннор красноречиво комментирует этот рассказ в письме: «Что касается павлина, он там имеется, потому что павлины нередко встречаются на таких фермах, но, если у тебя где бы то ни было есть павлин, то у тебя непременно есть и карта Вселенной. Священник видит в нем Преображение, которое павлин, разумеется, символизирует с неимоверной красотой. В средневековой символогии он, кроме того, являет собой образ Церкви: глаза на его хвосте — очи Церкви».